Сергей Тимофеев

Два романа,
зачем-то объединенных

(печатается с разрешения правообладателя)

"Я прошел через сансару многих рождений,
ища строителя дома, но не находя его.
Рождение вновь и вновь горестно..."
Дхаммапада, главы о старости



В купе третьего класса поездом Содом-Толстолобики сосредоточенно ехал Евсей Панкратов. Ехал на заработки в Карфагенск. Был он ловким мастеровым, умельцем-плотником, курчав и сноровист пожрать да подработать.
Столик в купе был устлан газетой "Аргумент", да катался по столику огурец соленый, да звякала в бутылке трехлитровой нехитрая самогонка-злодейка. За окном уже пятые сутки завод тянулся, то цеха длиной в пять верст, то домики работного люда, аккуратные, с газонами, с бельишком на веревке.
Евсей соскучившимися по работе руками наливал злодейку в стакан, махом опрокидывал и опять грустно смотрел в окно. "Ишь, отгрохали гигант...", - то ли восхищенно, то ли недоуменно восклицал он про себя.
А то достанет деревянный свой чемоданчик и начнет инструмент свой перебирать. Любовно оглаживает топорик, молоток, пилу хорошую, литовку, английский гвоздодер, у кума выменянный за поросенка. "С таким инструментом что хошь выстроишь, хучь Букингемский дворец," - светло улыбаясь, мыслил Евсей.
За этим его и застал стук в дверь. "Не надо чаю!" - злобно крикнул плотник. "А я и не с чаем к вам вовсе, - протиснулся в купе бродячий чародей и маг Сулла Порчун. - Я к вам с новостью, Евсей Панкратов."
- Что еще за новость? - захлопывая с раздражением чемодан прохрипел Евсей.
- Новость, милый мой строитель светлого завтра, в том, что до Карфагенска вам предстоит разделить со мной это купе. Посему меня зовут Сулла, а вас, знаю, наслышан - золотые руки у вас, Евсей. Все об этом говорят.
- Кто это - все? - пряча самогон под сиденье и рдея от похвалы, спросил Евсей.
- Пролетариат, - неопределенно махнул рукой Сулла и зевнул.
- А-а-а, - раздражение Евсея угасло и, раздевшись до исподнего, он уложился спать, отвернувшись к стенке.
Сулла сначала достал сакральные карты, раскинул их на столе, затем стал глядеть в окно и считать трубы. "Мать честная, - удивился он, насчитав их 50. - Сплошной лес..."
Через десять минут обоих укачало. Евсею снились летающие английские гвоздодеры, а Сулле прокручивался сон, повторяющий все события последнего месяца его жизни. Как он с компанией своих соратников в Карусельском уезде призывал народ бойкотировать решения генерального консула уезда, отказываться от работ, как от селения к селению ходили они и всюду лечили людей и распространяли брошюрки с сатирическими стихами про местное начальство. И как еле унес ноги Сулла, бросив своих соратников, когда ему грозила циркулярная пила, установленная на площади Восстания.
Он проснулся от того, что во сне ему приснилось, что он проснулся в купе поезда Содом - Толстолобики. Напротив поскрипывал диафрагмой Евсей Панкратов. Сулла глядел в окно, до горизонта стояли стулья с людьми и, как вехи, проплывали трибуны с людьми, размахивающими руками. С потолка, уходящего за горизонт, свисали разноцветные лампочки. Они мигали, чтобы люди не могли уснуть.
Сулла усилием воли материализовал бутерброд и послал короткий сигнал "чаю!", через минуту взволнованный проводник просунулся с двумя стаканами.
- Ага, - поблагодарил чародей и любезно толкнул ногой Панкратова. - Ужинать!
Панкратов сел, сипло задышав, стал оглаживаться. Нащупав ногой чемоданчик, успокоенно уже достал самогонки, опрокинул в себя стакан, хрястнул огурцом и, тоскливо поджав губы, стал смотреть в окно. Кровати, заполнявшие собой все пространство, закончились и заспанным глазам Панкратова открылась панорама сражения. Дым застилал выжженное напалмом поле. Из-за белой горы тучей двигались танки, давя крохотных человечков. Вот мелькнула конница, врезающаяся в ровный строй 26-го гренадерского полка, дико закричал полковник А.Косуля, увлекая за собой пехотных гвардейцев на подмогу, но и он пропал за косогором. Мелькнули еще обозы, обозы, да дым черным драконом еще сопровождал ландшафт, превращающийся постепенно в деревянный пол из свежеструганных досок. Евсей почесал грудь, - чего только не поделят атеисты... Зевнув, он налил очередной стакан.
- А ведь в вашем лице, Панкратов, умер величайший полководец, - задумчиво проговорил Сулла. - И вообще в вас периодически умирал писатель, художник, изощренный садист, крупнейший мыслитель с сексуальными извращениями, гениальный режиссер, наконец, мессия, гордость человечества, его боль и надежда.
- Скажете тоже, - скромно покашливая в кулак, блестел пьяными глазами Панкратов. - Вот молотком помахать, пилкой попилить - это еще куда ни шло, а чтоб мерсия... Энто вы, товырищ, того...
- А хочешь, Евсей, - переходя почему-то на "ты", зашептал таинственно Сулла, - предскажу твое будущее.
- Ну, предскажи, - хрюкнул Евсей.
- Ничего ты не заработаешь в Карфагенске, - начал он.
Евсей обиженно засопел.
- Подожди. Поймешь ты, что не в деньгах счастье, а в спокойной, уравновешенной жизни, и что сосредоточенный труд и любовь - цель жизни и ее основа. Женщину полюбишь, Марию. Сын у тебя будет, да не простой сын - знать он все будет.
Евсею стало страшно, потому как Сулла торопился, и било его, как в лихорадке.
- Вырастет он, и стыдно тебе станет, что жил ты когда-то неправедно и лгал себе, что мысли когда-то твои и желания низки были и примитивны. Гордиться им будешь, потому как правду он будет людям говорить, и мир исходить от него будет. Люди тянуться к нему будут, ученики у него, соратники будут и погибнет он за то, что одной тайной истиной владел, как людей счастливыми сделать. Да только люди не хотят, чтоб все счастливыми стали, чтоб только каждый был, но не все, потому и погибнет для вечной памяти. Вот что тебя ждет, Евсей, истинно говорю тебе.
Сулла откинулся к перегородке, глаза его были полузакрыты, он задыхался.
- Слышь, - Евсей потрогал его за коленку, - может, самогонки хлебнешь, она того, вспомоществует. - Он озадаченно разглядывал в окно вагона пышные похороны.
По огромной асфальтированной дороге на артиллерийском лафете везли куда-то гроб, за ним двигалась разношерстная толпа, впереди родственники все еще делали вид, что переживают, зато те, что позади, или неприлично улыбались, или же с любопытством разглядывали родственников умершего. Солдаты бесцеремонно просили закурить, а офицеры с тоской смотрели на пивные ларьки, которые были закрыты по случаю похорон. Евсей смахнул пьяную слезу, обилие знамен с траурными лентами подействовало на него удручающе. Сулла смотрел куда-то сквозь него, дыхание его выровнялось.
- "Circulus in probando"* - проборматал он.
- Во-во, - подхватил Евсей, - сначала гимны ему, небось, пели, а как двинул копыта - лишняя возможность выпить. - Он взял бутыль за горло, но там уже было пусто.
- Слушай старик, - вновь забормотал Сулла. - Есть праведники, и дана им участь в меру деяния нечестивцев и есть нечестивцы и дана им участь в меру деяния добрых, иди, Евсей, настал твой черед.
- И вправду Карфагенск! - всплеснул руками плотник, увидев в окне длинный перрон, заканчивающийся вокзалом, и засобирался. Поезд остановился. Евсей одетый, с чемоданом в руке, повернулся попрощаться с Суллой, но тот даже не повернулся к нему. Панкратов пожал плечами и нараспев сказал:
- Прощевайте.
Вышел из купе прямо на улицу, вымощенную камнем, повернулся, а поезда уже нет, а вместо него ряд домов из глины, по улице всадники скачут, пыль поднимают. Одеты все чудно, говорят на непонятном языке.
- Где здесь бюро по трудоустройству? - спросил Евсей у женщины, проходившей мимо.
Она шарахнулась в сторону. "Да что они все тут дикие такие". Он пошел по дороге наобум, но отскочил, так как его чуть не сбили всадники, скачущие по дороге. Тогда он пошел по краю дороги, где-то вдалеке-вдалеке свистнул паровоз, и Евсей ухмыльнулся, вспомнив своего попутчика. Он даже не обратил внимания, как по дороге группа воинов царя Ирода проволокла привязанного к лошади человека. Столб пыли вскоре скрыл и самого Евсея.


"Жирное, раскрасневшееся от проделанной за день работы солнце, кряхтя, присаживалось за девятиэтажки микрорайона..."
(Из показаний С.)
"Легкое, как улыбка проснувшейся студентки 18 лет, солнце подпрыгнуло и зависло над старым городом, который готовился умирать. Пронзительно закричала молочница."
(Из конфискованного у С.)

Крик разбудил Соловьева в отвратительных условиях. Он определил, что голова его покоится на чьем-то боку, а на его бедре покоится кудлатая голова спящего цыгана, который бредил на санскрите, будто он могучий кедр. И еще Соловьев обнаружил, что обнимает маленького цыганчонка, так и заснувшего с петушком на палочке во рту.
Он аккуратно поднялся, стряхивая с ноги курчавую голову. Голова глухо ударилась о бетонный пол. Цыган запел.
Взяв под мышку свое последнее изобретение, маленький серебристый ящик, он пошел к буфету имени Клары Цеткин. Шел и размышлял: "Вот я, Сорловьев, гений из народа, нахожусь на вокзале, имею с собой великое изобретение. В данный момент хочу есть. Так..."
В буфете он пил много чаю, четыре раза протягивал буфетчице стакан. Напротив за столиком стояла стайка гомосексуалистов и с отвращением наблюдала за Соловьевым. И хотя Соловьев все время поворачивался к ним спиной, те все равно становились напротив и обращались именно к нему:
- А ты Платона читал? Идеальный брак - это когда человек вне половых различий живет... Понял ты, дубина?
Тут изобретение Соловьева не выдержало:
- Врете вы все, не говорил этого Платон!..
- Ух ты, че это у тебя? - ударяя накрашенными ногтями по прибору, спросили гомосексуалисты.
- Детектор лжи, в город везу утверждать, может пригодится где, - глухо проговил Соловьев.
- Хорошая вещь! - гомосексуалисты принялись прихорашиваться.
Соловьев стал пробираться к выходу.
- Слушай, Ара, продай, Ара!.. - зашептал карликовый армянин, дергая его за полу плаща.
- Не-а, - Соловьев одной рукой оторвал его от плаща и бросил за кадку с пальмой.
Перед информационным стендом два типа боролись у пульта.
- А ну, петухи, дай информацию получить.
Один боровшийся, отбиваясь от другого, хрипел: "А ты вон ту, зеленую нажми, и все узнаешь." Другой, зажимая хрипевшему, рот: "Ни в коем случае не нажимайте, иначе взлетим на воздух - она подключена к взрывному устройству, которое разнесет всю станцию."
- А кто это? - спросил Соловьев у подвиганта.
- Он из организации "Свободная воля"... - но тут он закричал, так как извивающийся под ним свободоволец укусил его за руку. Соловьев на всякий случай пнул свободовольца ногой и пошел дальше.
Объявление по станции: "Всему свой час и время всякому делу под небесами. Администрация станции посему постановила: с 9.10 до 9.50 время обнимать и избегать объятий."
- Мне нужен 22-й поезд, - после коротких объятий и поцелуев спросил Соловьев у дежурного по вокзалу.
- Будет, как только прибудет, - пробасил дежурный ласково. - Почикайте зараз.
- Врет он все, - устало проговорил детектор.
- Шо это за хреновина така? - улыбнулся дежурный по вокзалу.
- Да детектор лжи, везу вот утверждать.
- Гарна, гарна вещь.
- Избежав объятий и поцелуев цыгана, спавшего у него на ноге, Соловьев посмотрел на часы. Они показавали полседьмого.
- Стоят, что ли, - проговорил вслух Соловьев.
- Ага, здесь когда-то давно граф Толстой умер, на этой станции. Вот их и остановили, - слова принадлежали сельскому учителю, пострадавшему от школьной реформы.
- Врет он все, здесь много лет назад был проездом великий комик Арто, показал пару реприз, вот их и остановили навсегда. И вообще это барометр, - бесстрастно проговорил детектор.
- Что это?
- Да детектор лжи, - махнул Соловьев. - В столицу везу утверждать.
- Нам бы в школу такой, - вздохнул учитель.
Объявление по радио: "Всему свой час и время всякому делу под небесами. Администрация станции посему постановила: с 9.50 до 10.20 время убивать и время исцелять.
-"Идти надо от греха, - решил Соловьев и, увернувшись от кинувшегося на него цыгана с ножом, вышел из станции.
Степь обдала его сумасшедшим запахом трав. Вдалеке пронеслась конница башкирских стрелков, они искали спрятавшегося в травах полковника А.Косулю с остатками гвардейцев.
- Слушай, Соловьев, - вдруг осторожно начал детектор лжи, - не могу я больше молчать. Понимаешь ли, что человек лжет изначально, как только осознал, что он человек. Все началось именно с этой великой лжи. И теперь все, что ни скажет и не сделает - все ложь, потому что освящено этой перволожью. Ты-то, наверное, думал, что если все правду начнут говорить, счастливыми их сделаешь... Да ты просто уничтожишь их, ты не ведаешь, какую катастрофу им готовишь и себе. Судить их собрался, но каким судом? Какой мерой? Ложь ведь святой может быть, как правда, и низкой, как правда. Вон Достоевский говорил, дай человеку соврать...
- Да ну тебя! - Соловьев схватил детектор и швырнул его в овраг. Тот звякнул и утих, только испуганный койот метнулся из кустарника и, ругаясь, побежал в сторону захода солнца.
Навалявшись в траве и одурев окончательно от степного аромата, измученный Соловьев пришел на вокзал, когда там уже плясали танцы народов мира. Предварительно по радио объявили "время рыданью и время пляске". Цыган с перевязанной рукой и шрамом на лице плясал чечетку. Слезы лились по его щекам. Соловьев выбрал "камаринского" и нехотя задвигался в танце. Вынырнул свободоволец, танцующий твист, за ним его альтер эго с немыслимыми па... Все смешалось, закувыркалось, заулюлюкало и пошло-поехало, и Соловьев уже радостно захохотал, и цыган не то плакал, не то смеялся, и свободоволец кричал "Свобода! Свобода!", и гомосексуалисты вальсировали по очереди с молоденьким офицером, улыбаясь всем. Цыгане ринулись по проходу, выкидывая коленца, а шабашники, спавшие четвертые сутки, пошли по кругу, заломив шапки, и похоронная процессия, второй день тщетно пытавшияся отвезти гроб, скорбно раскачивалась над ним, и буфетчица Ариадна сотрясала могучим бюстом, весело вереща.
Дежурный по станции подражал кумиру молодости Гарри Куперу, и боец невидимого фронта зашелся в эпилептическом танце племени абелам, что на Новой Гвинее, и неизвестно, сколько бы все сотрясались в этом вихре, но радио звякнуло и, отдышавшись, проговорило: "Всему свой час и время всякому делу под небесами. Время молчать и время говорить с 11.40 до12.30, постановила администрация станции". И тут же все заговорили, затараторили... "Обнажайтесь!" - закричал свободоволец и разделся догола. Один из шабашников зло ударил его плотницким ящиком. "Я в танке горел!" - резюмировал он свои действия. Но репродуктор перекрыл всех: "И еще я видел все угнетение, творимое под солнцем: вот слезы угнетенных, утешителя нет им, и в руке угнетателя сила, а утешения нет им! И прославил я мертвых, что умерли давно, более чем живых - что живут поныне..."
Соловьев сел на скамью и стал засыпать. Сквозь накатывающиеся волны сна до него доносилось: "... глупец сложит руки, а завистью себя пожирает, лучше покой на одну ладонь, чем полные горсти тщеты и ловли ветра..."
Но спал уже Соловьев и не слышал последних слов, и не слышал как укладывал свою кудлатую голову цыган на его плечо, а в ногах сворачивался цыганчонок, не видел, как засыпал весь вокзал, загипнотизированный словами из репродуктора, но вскоре и из него донеслось сипение, но стихало все, и мертвая тишина повисла, только раз шарахнулась то ли птица, то ли мышь летучая с угла из-за иконы и, вылетев из окна, рванулась в степь, испугавшись такой звенящей тишины.
Проснулся Соловьев только к вечеру. "Домой пора, жена ждет, дети". В зале ожидания включили люстру. Радио сломалось, чинить его никто не собирался.
- Айда глянем, что затевают на улице, - наклонился к нему сельский учитель.
- А что там?
- Да какие-то иностранцы проездом, на инженеров едут в столицу учиться. Заход солнца - жертву будут приносить по обычаю.
Соловьев побрел за учителем, Вышли в степь. От вокзала двигалась процессия. Впереди шли мунду в праздничной татуировке, на вытянутых руках несли свободовольца, он был связан по рукам и ногам и только удивленно вращал глазами.
- Почему из своих не выбрали?
- А им чужак нужен. А все на этого показали - надоел.
Учитель с интересом разглядывал туземцев. Но вот жрец очертил круг, и свободовольца положили посередине. Старшина Потапов стал осаживать столпившийся народ. "Не напирай, а то по рации вызову наряд!" - кричал он. Встали кругом. "Продолжайте обряд", - кивнул Потапов жрецу, а сам подошел к гомосексуалистам: "Вы опять здесь? Линяйте отседа! Еще раз увижу - дело заведу!" Гомики нырнули в ноги народу и пропали.
Жрец поднял руки к небу и запел:
Гора бонга тунга
Хо бхудиджи харни...
Мунда подхватили песню и затанцевали вокруг члена "Свободной воли" ритуальный танец. Произношение заклинаний убыстрялось, убыстрялся и сам танец. Все быстрей, быстрей, наконец, крики жреца слились в сплошной вой, барабан увеличил темп до глухого рокота, и по рукам через толпу передали лингам, сделанный из бревна. Воины подхватили его и забегали вокруг свободовольца в бешеном вихре. Но вот жирное, раскрасневшееся от проделанной за день работы солнце, кряхтя, коснулось крыш новостроек, как жрец упал на землю и забился в экстатическом припадке, выкрикивая "Бишу седра!, Бишу седра!"- и воины мунда разом ударили свободовольца лингамом по голове. "За что, братцы?.." - это были его последние слова. Потом он умер. Стали расходиться, обсуждая мероприятие.
Соловьев пошел на остановку автобуса. Когда уже поднялся на холм, возле каменной бабы остановился. Она безучастно смотрела в сторону вокзала. Соловьев повернул туда голову и, увидев это величественное здание, сверкающее в ночи, низко поклонился ему. И зачем-то сказал уже бабе:
- Да, жизнь прожить - это тебе не рефрижератор с молоком разгрузить, дура каменная...

Но молочница не отрываясь глядела в степь своими изъеденными ветром и солнцем глазами, только где-то внутри ее каменного тела пробегали судороги озноба.
А Соловьев уже шагал в темноте, щелкая суставами.



< Содержание > < Дальше >
< Во Всякую Фигню. > < В Пуговички. >
< Ваш личный донос о вышеизложенном в ФБР >
< Хрюкнуть в КГБ >

TopList
last modified 24.12.01