Александр Сивинских

Высокое небо Стокгольма



Итак, я позволю себе сказать в начале этой печальной повести:

Для сочинения подобного перла нужна либо чистая совесть,

либо чистое отсутствие совести.

(почти Огден Нэш).

Крик, полный ужаса и скорби, заставил её вздрогнуть. Половник выскользнул из пальцев и плюхнулся в кастрюльку с соусом. Горячие кроваво-красные капли брызнули во все стороны, обожгли руки и лицо.

– Боже праведный! – Она сунула пострадавший больше других палец в рот. – Эти дьяволята в гроб меня сведут!

Крик повторился. Голосили двое, мальчик и девочка, и непохоже было, что они забавляются. Уж не пожар ли устроили? Вчера она обнаружила в столе у мальчишки полдюжины рождественских шутих, и кто знает, были ли они последними. Или – у неё защемило сердце от недоброго предчувствия – снова привидение? О, только не это.

Она сняла соус с огня и, вытирая большие руки о передник, грузно, но быстро пошагала в детскую.

Окно было распахнуто настежь, занавески (ну, так и есть – одна прожжена; и дыра-то преогромная!) полоскал ветер, а на полу возле кровати, странно запрокинув голову, из-под которой расплывалась тёмная, глянцевито блестевшая лужа, лежал человек.

То, что это труп, фрекен Бок поняла за мгновение до того, как жутко и страшно завыла псина Малыша…

***

– Это не я, не я! – плаксиво повторял Малыш, размазывая по лицу кровь и слёзы. От него как обычно пахло косметикой. Кремом каким-то, что ли? На полке в ванной стоял целый батальон недешёвых средств по уходу за кожей, принадлежащих фру Свантессон. Гели против морщин, маски от старения с УФ-фильтром и тому подобная продукция. Будь фрекен Бок мамашей Малыша, ей-ей отшлёпала бы, чтобы не переводил дорогущих притираний. Да и невместно мальчику мазать лицо, будто кокотка.

– Но мой дорогой… – Фрекен Бок изо всех сил пыталась сохранить хладнокровие, потому что знала: стоит ей лишь чуточку расслабиться, катастрофа тотчас приобретёт масштаб всешведской. Собственные истерики пугали её сильнее, чем угроза загрязнения мирового океана химическими отходами, русские ядерные подлодки во фьордах и даже новое появление сестры Фриды на ТВ. Кажется, сохранять выдержку ей покамест удавалось. Во всяком случае, девчонка – как её там, Гунилла, что ли? – льнула именно к ней; доверчиво, точно цыплёнок к надёжному материнскому боку. Тельце Гуниллы била крупная дрожь, но она, по крайней мере, не орала как резаная. Зато чёртов мальчишка ныл и ныл, не переставая. Фрекен Бок повысила голос: – …Но мой дорогой, ведь это твоя мордашка и руки в крови. А горло несчастного разорвано так, что нельзя исключить применение зубов.

– Я объясню, я всё объясню. – Малыш приоткрыл рот, точно задыхаясь, и сделалось заметно, что передние резцы у него отсутствуют.

– Да уж постарайся, – смягчившись, сказала домомучительница: она вспомнила, как Малыш совсем недавно показывал ей спичечный коробок с выпавшими молочными зубами.

– Он уже лежал, когда я вошёл. Мы как раз прятки затеяли. Гунилла водила, поэтому сидела в ванной и считала до ста…

– До триста пятьдесят, – неприятным голосом уточнила девочка.

Малыш с видимым раздражением мотнул головой и продолжал, торопясь пуще прежнего:

– Я собирался залезть под кровать, а тут… Я обрадовался, что он опять прилетел. Думал, он вареньем облился. У меня в шкафу всегда скляночка вишнёвого для него припасена. Он ведь когда варенье видит, как сумасшедший сразу делается... Так потешно! Прямо из банки глотает, пинками не отгонишь (фрекен Бок поморщилась: ну и лексикон у нынешних деток). А как меня услышал, наверное, притворился, будто спит. Вот я и решил пощекотать. Ну, как будто разбужу. В бок пальцем ткнул – он молчок. Тогда я ка-ак в ухо подую. Перемазался сразу весь. Облизнулся, а оно… – у Малыша затряслись губы – … оно солёное. И Карлсон не смеётся-а-а…

Прямо из банки, значит, глотал, подумала фрекен Бок. Через край. А мальчик для него воровал. Омерзительно. Ох, не зря я с самого начала невзлюбила этого обжору. Она спросила:

– И часто ты… часто ты таскал для него варенье? Да прекрати же ты скулить! Ну, часто?

Малыш потупился.

– Да постоянно, – с очевидным удовольствием наябедничала Гунилла.

– Заткнись, овца! – зло прошипел Малыш. – Сама, небось, когда с ним в Венский кафешантан играла, и взбитые сливки притаскивала и миндаль в шоколаде. И сигареты папины. Вы не слушайте её, фрекен Бок. И не постоянно совсем. Только когда вишнёвое удавалось свиснуть.

– Или клубничное, – снова вклинилась Гунилла. Её порядком пугала перспектива обсуждать “Венский кафешантан”, а особенно судьбу папиных сигарет, поэтому она решила нападать.

Малыш показал ей кулак. Девочка в отместку высунула язык. Фрекен Бок потрепала её по голове и проговорила с нажимом:

– И всё-таки, мне кажется, ты о чём-то умалчиваешь, мой дорогой.

– Но фрекен…

Она остановила его властным жестом.

– Посуди сам. Карлсон, как я понимаю, влетел в окно. До этого в квартире кроме нас троих никого не было, верно?

– Ещё был мой Бимбо, – сказал Малыш.

Гунилла на эти слова обидно засмеялась, поневоле улыбнулась и домомучительница.

– Пусть так. Ты, твой пёс, Гунилла и я. Вот все, кто находились здесь. Так? Так. С тех пор, как пришла Гунилла, дверь больше не отпиралась. Никто не входил. Я бы заметила. Теперь дальше. Первым делом я провела её сюда, в детскую. Никакими трупами тут и не пахло. Потом я вас покормила… впрочем, это к делу не относится. Вывод? Карлсона прикончили не ранее, чем час назад. И… – Фрекен Бок как-то враз нависла над детьми гигантской ледяной глыбой, – и сделал это кто-то из нас.

Малыш растерянно огляделся, словно надеясь отыскать настоящего преступника. Взгляд его остановился на раскрытом окне.

– А может, он прилетел ко мне раненый, в поисках помощи, не дождался, потерял сознание и умер?

Гунилла тоненько и прерывисто застонала. Вероятно, представила истекающего кровью Карлсона – ждущего и не дожидающегося спасительного прихода друзей. Уминающих в это время на кухне плюшки с корицей и пьющих какао.

– Не мели чепухи, – жёстко сказала фрекен Бок. – Во-первых, кровь только на теле и вокруг. Зато ни на подоконнике, ни на полу поодаль её нет. Во-вторых… А во-вторых, – голос её приобрёл тон государственного обвинителя, – где в таком случае его легендарные штаны с мотором?

– О-о! – выдохнули дети хором. – О-о!!!

– А что, если злодей удрал через окно? – спросила вдруг Гунилла.

Девчонка определённо не глупа, подумала фрекен Бок.

– Давайте посмотрим.

Они подошли к окну. Домоправительница, крепко ухватившись за трубу парового отопления, высунулась наружу. Повертела головой. Ни водосточных труб, ни карнизов поблизости. Четвёртый этаж, последний. Крыша, конечно, не столь уж далеко, но положение кромки… Обыкновенному человеку, если он не чемпион скалолазания или цирковой гимнаст, позаботившийся о подготовке рискованного трюка заранее (крючья, тросы и тому подобная амуниция), забраться на неё нет ни малейшей возможности. Фрекен Бок внимательно осмотрела подоконник. Ни потёртостей, оставленных верёвкой, ни царапин на ровной краске. Нет, воздушных акробатов здесь не бывало.

– Печально детки, но наш пузатенький мотылёк встретился с роковой булавкой именно здесь, в комнате.

– Почему с булавкой? – поражённо спросил Малыш. – Там не было никакой булавки.

Гунилла трагедийно закатила глаза: какой же он несообразительный.

– Это иносказание, мой дорогой, – пояснила фрекен Бок. – А теперь, – она заговорила с угрозой, – живо прекратите вилять и расскажите, что тут произошло на самом деле?

– Я не знаю! – в голос воскликнули маленькие паршивцы. – Это он, – добавила Гунилла. Он постоянно заставлял меня водить и считать до триста пятьдесят, чтобы самому Карлсона спокойно…

– Врёшь ты всё! – закричал Малыш с ненавистью. – А кто обещал мне рассказать про то, как Кристер до сих пор берёт в кроватку бутылочку с молоком, если я безвылазно просижу десять минут в прихожей под папиным пальто и двумя подушками? Скажи! Скажи давай!

– Анафемское семя! – прорычала фрекен Бок. – А ну, замолчите оба! Немедленно! – И в наступившей тишине добавила: – Похоже, придётся вызывать полицию.

– Не надо, – взмолился Малыш. – Давайте лучше спросим у Бимбо. Может, он что-нибудь знает?

– У кого?! – Домомучительница выпучила глаза. – Мой дорогой, ты уже большой мальчик и должен знать, что собаки не разговаривают.

– Ясное дело, разговаривают, – с жаром возразил Малыш. – Во всяком случае, для Бимбо это совсем не трудно. Скажи, Бимбо – ведь не трудно?

– Где там, – лихо ответил Бимбо, – трудно только, если я в это время жую тянучку.

***

Фрекен Бок в ошеломлении рухнула на стул. Говорящий пёс! Боже правый, только этого не хватало! Она могла поручиться чем угодно, что никто из детей, пока звучали нелепые слова о тянучке, губ не размыкал. Но, с другой стороны, и собака ведь не раскрывала своей пасти.

– Кто тебя учил чревовещанию, Малыш? – спросила она первое, что пришло в голову; наугад, для того только, чтобы не лишиться ведущей роли в этом идиотском расследовании.

– Я, – сказал Бимбо. – Но он скверный ученик. У него движутся скулы и вращаются зрачки как у берсерка, а от этого весь эффект насмарку. Разрешите представиться, мадам. – Он церемонно преклонил переднюю лапу: – Бимболиус Финем Секулорум. Обскурый и чрезвычайный посланник народа Канис в Стокгольме.

– Чёрта ли тебе, такому важному кавалеру, делать в этой семье? – не сдавалась фрекен Бок, изучая напряжённым взглядом лицо Малыша. Ну не может мальчик его возраста не выдать себя, разыгрывая взрослого.

Но Малыш был как каменный. Он гордился своей собакой, гордился упоённо и самозабвенно. Ни на что другое его попросту не хватало.

– А чёрта ли тебе, старая ведьма, делать в этой семье? – парировал Бимболиус Финем Секулорум, обскурый и чрезвычайный.

Ведьма? Неужели она раскрыта? Фрекен Бок замерла с искривившимся ртом.

Гунилла вдруг захохотала басом, а, отсмеявшись, предложила:

– Кажется, пришла пора открывать карты, дамы и господа? Думаю, каждый из вас – так же как, впрочем, и я – командирован сюда с целью добыть антигравитатор впавшего в детство доктора Снуурре Карлсона.

– Твоя правда, сестрёнка, – легко согласился Бимболиус Финем Секулорум, обскурый и чрезвычайный. – Во всяком случае, я – для этого.

– Да ты-то сама кто такая? – ворчливо осведомилась у девчонки мало-помалу приходящая в себя фрекен Бок. Она начала понимать, что злополучные “штанишки с моторчиком” показались лакомым куском не только ей одной.

– Валькирия, вестимо, – изрёк Бимболиус.

Гунилла величественно кивнула.

– Христова кровь! Вот те на! А мальчик-то хоть настоящий?

– Самый что ни есть. Первый сорт, – сказала Гунилла. – Хоть сейчас в духовку.

– Ну и грубо, – с обидой сказала домомучительница. – Я, между прочим, вполне добрая фея. Не то что некоторые… труполюбки…

– Кто-о? – взвилась Гунилла. – А ну, повтори, лобызальщица козлов!

– Дамы, дамы, – поспешно восстал против их перебранки посланник народа Канис в Стокгольме. – Брэк! Мы теряем время. Мальчик того и гляди, придёт в себя. А нам ещё выяснять, кому достанется желанный приз. Поскольку права у всех приблизительно равны, предлагаю метнуть жребий.

– Какой ещё жребий? – хмуро спросила фрекен Бок.

– Обскурый сейчас скажет, что он предпочитает кости, – хихикнула Гунилла.

– Безусловно, – кивнул, широко осклабившись, Бимболиус.

– Да какие кости? Какой приз? – сердито рявкнула фрекен Бок. – Портки-то летучие – фьють-фьють!

– Не свисти, старушка, денюшки просвистишь, – съязвила валькирия.

– Не тебе мои деньги считать, сопля. Лучше выкладывай брючки убиенного доктора. Бимбо прав – у нас на них равные права.

– Милочка вы моя… – захлопала с невинным видом глазками Гунилла. – Да будь они у меня – только бы вы меня и видели!

– А ведь и впрямь! Тогда что же это?..

Дамы переглянулись и разом перевели глаза на обскурого и чрезвычайного.

– Ах ты, кобель хитрозадый! Где штаны?

– Дамочки, дамочки, – заюлил тот. – Побойтесь бога! Я же весь у вас на виду.

Продолжая гипнотизировать его взглядом, Гунилла прошептала:

– Вот вы, фрекен Бок, у себя на Лысой горе… Наверно, тайны у молчунов и лукавцев всё по старинке выпытываете. Огнём, железом… А знаете, как у нас, в Асгарде, это делается? Перво-наперво берётся трёхвершковый деревянный гвоздь, смазанный нутряным салом клятвопреступника, полгода квашенного под гнётом в сосновой кадке…

Бимболиус Финем Секулорум, обскурый и чрезвычайный посланник народа Канис в Стокгольме, с душераздирающим воем сиганул из детской. За ним, пронзительно вопя “стой, собака!”, вымахнули фрекен Бок и Гунилла.

***

Часа два спустя, когда на Стокгольм опустилась не по-осеннему душная ночь, на пустыре за Вазастаном можно было наблюдать трудолюбиво сажающего деревце мальчугана. Очевидца, если бы таковой нашёлся, поразили б, наверное, многие странности: и то, что столь юный любитель природы один-одинёшенек работает у чёрта на рогах в далеко уже не детское время. И то, что мешок с подкормкой, опущенный им на дно ямы, объёмист и тяжёл сверх всякой меры. Да и сама яма была чересчур велика для скромных корешков полуметровой вишенки.

К счастью для возможного очевидца, его не занесло той ночью на Вазастанскую пустошь. Потому-то никто не видел, как, завершив труд, мальчик стащил с себя длинный брезентовый фартук, скинул рукавицы и, нажав большую кнопку на животе, с тихим рокотом взвился в воздух.

Малыш дал кругаля над деревцем, повис метрах в двух над его верхушкой, скроил на лице трагическую мину и по-морскому отдал честь. Потом взорвал все тридцать три не обнаруженные фрекен Бок шутихи и многократно прокричал: “Хейсан-хопсан, Карлсон!”. Он верил, что Карлсону было бы приятно, узнай тот о вишне вместо памятника на собственной могиле и военном прощании.

Затем Малыш потрогал языком острые кончики удлинившихся клыков и со свистом взмыл в высокое небо Стокгольма. Его уже томила жажда. “Ну их к Ван Хелсингу, эти гемоконсервы с донорских пунктов, – думал он, устремляясь в сторону набережной Скеппсберен, где возле королевского дворца испокон можно было добыть самых свежих девушек с самыми нежными шейками. – Кусали веками за горлышко, будем и дальше кусать. И эстетика тебе и традиции”.

Где-то на западе дико выла собака. Словно из неё живьём вытягивали жилы.

*********

Автор мог бы по сложившейся традиции объявить, что при написании рассказа не пострадало ни одного Карлсона, – да только какого рожна? один-то точно пострадал. Но он вернётся, он обязательно вернётся: если помните, Малыш посадил той ночью на Вазастанской пустоши вовсе не осинку.

Март 2004г.


© Александр Сивинских, 2004



< Во всякую фигню. > < В Пуговички. >
< Рецензии в Библиотеке Свенельда >
< Ваш личный донос о вышеизложенном в ФБР >
< Хрюкнуть в КГБ >

TopList
last modified 18.11.04