Юрий Нестеров

Шизиф




- Всё возишься?
Я не заметил, как она вошла.
- Чем в игрушки играть, лучше бы сыну с физикой помог, - продолжает жена.
Я поднимаю шпиндель, выключаю фрезу и оборачиваюсь. Вероятно, излишне резко. Скорее всего.
Не люблю, когда мои модели обзывают игрушками.
Ирма улыбается. У неё и в мыслях нет меня обидеть.
Я улыбаюсь в ответ.
Просто моё хобби ей непонятно. Она не может с этим смириться.
- С физикой?
- Да. Кажется, он не понял тему.
Странно.
Наш сын - смышлёный и вдумчивый парень. Один из лучших в классе.
Не верю, что какой-то школьный предмет оказался выше его разумения.
Либо жена, как всегда, преувеличивает, либо...
- И вообще, не мог бы ты уделять семье немного больше времени? - говорит жена мягко.
Да, либо это.
С сожалением окидываю взглядом инструменты на верстаке. Сегодня уже вряд ли... жаль.
Жаль. Осталось совсем ничего. До смены ещё часа два. Я бы успел.
Но Ирма права. Я недостаточно внимателен к ним. Знаю.
Касаюсь губами её щеки.
- Прости.
Жена смотрит ласково. Она не способна обижаться.
Беру её под руку, подчёркнуто галантно. Вдвоём мы выходим из мастерской.
Мои поделки смотрят на нас со стеллажей вдоль стен.
Ирма испытывает при виде их психологический дискомфорт.
Я же ими горжусь.
Точные копии реально существовавших механизмов и приспособлений, одна десятая натуральной величины. Ювелирная работа.

***

Сын в гостиной, перед стереовизором. Рядом по ковру разбросаны учебники.
Транслируют, как обычно, какое-то шоу. Десяток розовощёких ухоженных болванов в строгого покроя костюмах наперебой отвечают на вопросы под аплодисменты зала.
Вопросы глупые, аплодисменты фальшивые. От разноцветных логотипов в глазах пестрит.
Объемное изображение создаёт полную иллюзию присутствия в студии. Кажется, вот-вот лощёный ведущий протянет тебе микрофон, приглашая к участию. Обманчивое впечатление. Все шоу идут в записи. Стереовещание - слишком солидное предприятие, чтобы позволять себе экспромты.
А визор у нас замечательный. Последняя модель.
Я как увидел, сразу взял. Обошлось недёшево, и жена (она секретарь комиссии по этике при нашем супермаркете) сказала, что спонтанные дорогие покупки - моветон.
Плевать. Могу себе позволить.
И сын, я знаю, был рад. Помню, как лучился его взгляд, когда мы внесли в дом коробки с визором. И как безуспешно он старался придать лицу постную мину, когда его мать пеняла нам обоим по поводу нарушения морального кодекса потребителя.
Миоп - отличный парень.
Подхожу, ерошу ему волосы на макушке.
- Как дела?
Шутливо щиплю его за нос. Это наследственное. Когда-то отец точно так же щипал меня. Я не любил подобных розыгрышей, уворачивался.
Миоп улыбается.
- Мама говорит, трудности с уроками?
- Н-нет... Одну минутку, па...
Он поворачивается к визору. Судя по таинственному виду, напущенному на себя ведущим, и тишине в студии, сейчас произойдёт что-то. Один из участников - смутно знакомый, такой же поджарый, моложавый и улыбчивый, как и его соперники, - входит в центр сцены. Замирает, задрав подбородок и приоткрыв рот.
Драматическая пауза. Ведущий скромно держится в сторонке, сложив руки на животе.
Я вытаскиваю учебник физики из-под учебника обществоведения.
Раздаётся протяжный горловой звук, и на губах конкурсанта вздувается мыльный пузырь. Быстро достигнув размеров пляжного мяча, он трепещет и переливается всеми цветами радуги в огнях софитов.
Аплодисменты.
Престидижитатор резко выпячивает губы. Пузырь отрывается и медленно плывёт ввысь. Аплодисменты переходят в овацию.
- Ого! - Ведущий машет руками и кривляется, возвращая себе внимание публики. - Ну что ж, дорогие зрители, скоро мы узнаем, чем ответят на сей довод другие кандидаты в прокураторы. Оставайтесь с нами!
Рекламная пауза.
А-а! - так это же предвыборные дебаты, вспоминаю я.
Да, конечно. Выборы на носу.
Мне они не интересны. Я считаю их пустой тратой времени и средств. В сбалансированной политической системе конкретное лицо не играет никакой роли. Кого бы ни выбрали, общество будет функционировать, как должно. Время личностей прошло.
История - если понимать под ней поиски людьми лучшего из миров - закончилась эпохой стабильного процветания.
Листаю учебник к последней закладке. Текущая тема: цикл Карно.
Сади Карно (1796-1832), французский физик и инженер. В 1824 году издал книгу "О движущей силе огня", в которой изложил принципы работы тепловых машин... Рассмотрел идеальный термодинамический цикл... К сожалению, глубина мыслей, изложенных в книге, была оценена лишь после смерти автора.
Обычная история.
Мне симпатичен этот молодой человек - один из армии непризнанных гениев, честных трудяг и позабытых героев, заложивших основы нынешнего благоденствия. Мне все они симпатичны. С детства.
В детстве я обожал истории про войну - тогда их ещё публиковали - и помню странное чувство, разбуженное легендой о полководце, под которым вражеское ядро убило лошадь. Тот тут же вскочил на коня какого-то лейтенанта и погнался дальше за славою. Здесь полагалось восхищаться неугомонностью полководца, а я вдруг представил безлошадного лейтенанта: как он неприкаянно бродит между разрывами под жужжание шрапнели. Мимо пирамид - во славу императора! - безымянных бездыханных тел. Его судьба никому не интересна.
Надеюсь, он уцелел в том бою.
Наверное, это потому, что мне кажется, будто сам я из того же войска: сражающегося с равнодушным универсумом за достойное человека место. Не генерал и, вероятно, не младший офицер даже, но - тем не менее...
- И что тут сложного? - говорю я.
Излагаю сыну про цикл Карно: нагреватель, холодильник, рабочее тело - идеальный газ. Газ получает от нагревателя тепло, расширяется, движет поршень. Совершает работу. Охлаждается. Сжимаемый поршнем, снова нагревается. Возвращается в исходное состояние. Круговой процесс. Вот график.
Миоп вежливо слушает.
- Что тут сложного? - повторяю я.
- Я всё это знаю, папа. Просто я подумал, а нельзя ли упростить конструкцию? Убрать холодильник, например. Спросил у мамы...
- Видишь?! - говорит Ирма. - А про это ведь в учебнике - ни слова!
Всё ясно. Её, естественно, рацпредложение сына ввергло в панику.
Просматриваю учебник. Действительно, ни слова.
С минуту я раздумываю. Объяснить необходимость холодильника в паровой машине несложно, но хочется, чтобы сын сам нашёл ответ. Полезнее дать ему импульс для размышлений.
Ищу в оглавлении статью об основах термодинамики.
Нет такой.
- Э-э... Вам в школе говорили что-либо о втором начале термодинамики?
Сын морщит лоб.
- К-кажется, да... Да. Учитель сказал, что оно исключено из программы.
Вот, значит, как. Похоже, идея всеобщего равенства добралась наконец и до естествознания. Ну, что ж...
Набираю в грудь побольше воздуху.
Способность совершать работу зовётся энергией, начинаю я. Количество этой способности, согласно первому началу термодинамики, в мире постоянно. Однако неподвижная энергия не имеет практической ценности. Так, воды озера - хотя сил у них хватит - не могут вращать турбину. Лежачий камень - при всей своей внушительности - не страшен даже муравью. Для работы, изменений важно движение энергии; её поток.
Лишь текущая вода вращает турбину.
Только катящийся с горы камень колеблет землю.
Электрический ток... и так далее.
Но для потока необходима изначальная неравномерность энергии. Разность высот. Потенциалов. Температур. Лишь тогда стремление природы к порождает движение. Распределённую же равномерно энергию заставить работать - невозможно.
- В этом суть второго начала термодинамики, - говорю я. - Одного из базовых законов мироздания.
На сей раз сын внимает действительно с интересом. Даже забыл визор, в котором уже следующий участник демонстрирует свои достоинства.
Жестом фокусника тот извлекает из карманов двух пузатых котят дымчатой расцветки. Котята испуганно жмурятся и мяукают. Кандидат в прокураторы прижимает их к лицу. Котята ластятся к надушенным щекам. Успокаиваются. Довольно урчат.
Аплодисменты.
Внезапно на сцене появляются мальчик и девочка. Двигаются они неловко. Похоже, у них проблемы с опорно-двигательным аппаратом. Бедные ребята. Отечески улыбаясь, кандидат отдаёт им животных.
Лица детей-инвалидов лучатся счастьем. Ведущий смахивает с ресниц слезу умиления - сверкающую, точно бриллиант. Овация.
Но, оказывается, ещё не всё.
Кандидат в прокураторы снимает пиджак. Ослепительно белая рубашка и чёрный галстук - эффектный видеоряд. Кандидат взмахивает пиджаком, из карманов и рукавов которого тут же вылетает рой пёстрых бабочек.
Выстроившись в круг, бабочки порхают над причёской кандидата.
Кажется, они из семейства данаид, но, возможно, я ошибаюсь.
Взрыв зрительских эмоций сотрясает студию, будто прибой.
"Я думаю, - срывая голос, кричит ведущий, - только что мы наблюдали выступление будущего прокуратора! Я умываю руки!"
Что же, вполне возможно.
- Базовый закон? - спрашивает Миоп.
- Ага, - отвечаю я. - То есть, верный для всех процессов в мире: там, где нет различий, нет и движения.
- Для всех-всех?
- Именно так.
- И в космосе?
- И в космосе.
- И на Земле?
- Повсюду на Земле.
- И в обществе?
Говорю же - сообразительный парень.
- Конечно. Грубо говоря, мир существует, пока вода - течёт, камни - катятся, а люди - интересны друг другу.
Несколько минут сын молчит. Думает.
- А что будет, - спрашивает он, - когда все на свете камни скатятся вниз?
- Дорогой, ты опоздаешь, - вмешивается Ирма. Она уже держит в руках мою форменную куртку, с надписью "ШИЗИФ" на спине.
Смотрю на часы. Ч-чёрт, действительно! Открываю было рот, но в последний миг прикусываю язык. Не хватало ещё чертыхаться вслух.
- Спасибо, милая.
Я целую жену.
Поворачиваюсь к сыну. Вид у него слегка ошеломлённый. Не стоит его огорчать.
- Тогда кто-нибудь вкатит их обратно на гору, - улыбаюсь я.
Легонько хлопаю его по плечу.
Влезаю в куртку и направляюсь к двери.
Жена и сын не провожают меня. У нас так не принято.

***

Дом наш старый. Выстроен до Реформы, и потому сохранил в своей архитектуре рудименты тех смутных лет, когда общество зашаталось, словно обречённый зуб.
Одно время казалось, что если убрать кнут и дать всем пряников вдоволь - наступит рай земной. И однажды настал момент, когда всяк стал сыт и не стеснён в формах самовыражения.
Но рая не последовало.
От того, что последовало, дому и достались похожие на бойницы окна, кнопки тревожной сигнализации, салазки изолирующих этажи решёток, бронированные перила и раздвижные полы в кабинах лифтов.
Сейчас, конечно, полы надёжно заклинены. Да и кому нынче придёт в голову испражняться в лифте?! Так что, несмотря на следы ловушек, наш дом вполне комфортен. Лишь старухи порою шепчутся между собой, будто в подвалах и лифтовых шахтах полным-полно костей.
Но это враки.
Я выхожу из подъезда. Пересекаю изящный ажурный мостик над старым предподъездным рвом и спешу в сторону метро по аллее, разделяющей двор надвое. Аллея освещена фонарями, сработанными под старину: бронзовые бутоны на чугунных стеблях.
Время близится к полуночи, и двор пуст, лишь у первого подъезда стайка анемичных подростков негромко декламирует "Гимны к ночи" Новалиса, да впереди, на стоянке, окаймленной клумбой с цикламенами, возится какой-то автолюбитель.
- Добрый вечер, - говорит он, когда я подхожу.
Это Леопольд, сосед. Владелец скромной фармацевтической компании, доставшейся ему по наследству. Сравнительно недавно он отважился - вопреки многочисленным суждениям о том, что ныне люди не нуждаются в подобного рода препаратах - перепрофилировать её на производство антидепрессантов. И неожиданно быстро разбогател.
- Привет, - говорю я.
Леопольд улыбается, не прекращая протирать салфеткой лобовое стекло. По-моему, он слегка помешан на чистоте. После каждой, даже краткой поездки не менее часа моет и полирует своё авто.
Сейчас у него новая, этакая громадная лакированная сигара на колёсах (я не могу назвать марку, поскольку не интересуюсь авторынком), но и с прежней, плюгавенькой, похожей на жука, он возился столь же тщательно.
Что же, у любого из нас есть бзик.
- Хорошая машина, - замечаю я.
- Свечи надо менять, - вздыхает Леопольд. - На работу?
Я киваю и хочу пройти мимо. Но от словоохотливого соседа не так-то просто отделаться.
- А мы с Мэриан только вернулись от консультанта, - сообщает он. - Поехали ещё днём, рассчитывали обернуться за час-другой, но там, оказывается, такая очередь... для нас это было совершенной неожиданностью.
- Зато теперь, надеюсь, всё в порядке? - вежливо говорю я и делаю шажок в сторону подземки. Я действительно могу опоздать.
Леопольд вдруг оказывается прямо пред мною. Смущённо мнёт в пальцах салфетку.
- Если бы... - мямлит. - Видите ли, то была консультация в "Гармонии"... Это такой центр супружеских проблем...
- Знаю.
- А-а! - оживляется он. - То есть, у вас тоже?.. ну, вы понимаете…
- Нет, - говорю я. - У нас с женой нет проблем.
Взгляд соседа гаснет.
- Согласно статистике, - добавляю я, - девяносто процентов пар испытывают затруднения, аналогичные вашим, и регулярно посещают центры вроде "Гармонии". Так что не комплексуйте. Терапия подобных... ситуаций даёт прекрасные результаты.
- Увы! - восклицает Леопольд. - Увы. Когда это случилось со мной впервые, консультант посоветовал приобрести более мощный автомобиль. Сказал, это повысит мою самооценку. И действительно, наши с Мэриан отношения вроде бы вернулись к норме. Но, оказывается, владельцам авто с объёмом цилиндров более двух литров обязателен дополнительный психоблок от рецидивов спеси. И вот, когда я его поставил, и оформил соответствующие бумаги, жена сказала, что я опять... опять дряхл.
Кажется, он всхлипывает.
Его пальцы отрывают от салфетки лоскуты. Скатывают в шарики.
Я смотрю на часы. На метро уже опоздал... Ч-чёрт!
- Вы не могли бы меня подбросить?
Леопольд смотрит недоумённо. Я не должен был просить, знаю. Ему ведь потом снова целый час драить машину. Деликатные люди не просят о том, в чём просимый не может отказать. А в наше время никто не в силах отказать чьей-либо просьбе.
- С радостью, - говорит сосед обречённо.
Такое у нас воспитание.

***

Мы осторожно выкатываем на проспект и тормозим у перекрёстка.
- А когда вы приобретёте машину? - спрашивает Леопольд, похожий на обмякший в водительском кресле куль.
Перекрёсток, если не считать нас, пуст со всех четырёх сторон. Но светофору это не докажешь.
- Никогда, - отвечаю я.
Правда. Мне не положено иметь водительских прав. А Ирма сама отказывается. Боится травмировать моё самолюбие.
Из динамиков, запрятанных в недрах салона, течёт мелодия, приторная и тягучая, как патока. Заполняет кабину. Это музыка для релаксации, обязательная к прослушиванию всеми водителями транспортных средств. Акустический довесок к психоблоку против лихачества за рулём.
Но пассажиры-то при чём?
Я выключаю магнитолу.
Леопольд косится на меня. Наверное, хочет поговорить об этике участников дорожного движения.
- Зелёный, - опережаю я его. - Следите за дорогой. Пожалуйста.
Проспект прям, как стрела, и широк, как степь. По такому следует лететь птицей.
А мы тащимся, как улитки.
- Почему бы нам не перейти в более скоростной ряд?
Леопольд жуёт губы... затем скорость увеличивается процентов на десять. Теперь мы делаем аж километров шестьдесят в час.
Я молчу. Шестьдесят - максимально разрешённая скорость в городе. Упрашивать поднажать - бесполезно: у Леопольда может случиться истерика из-за конфликта между стремлением выполнить просьбу и психоблоком безопасности.
После Реформы все мы стали немного странные.
Когда вместо райских кущ города захлестнул потоп варварства, крепкие задним умом аналитики споро объяснили, отчего так получилось. Всё дело, сказали они, в психической структуре личности. Состоящей из слоёв бессознательного "Оно", сознательного "Я" и области социальных норм и нравственных установок под названием "Сверх-Я".
По мне - больно мудрено. Я не специалист, так что изложу по-нашему, по-шахтёрски.
Нижний слой похож на джунгли, где кишат дикие звери (инстинкты, доставшиеся нам от животных), и резвятся дикари (вытесненные сюда цивилизацией постыдные влечения, психические травмы и память о наших глупостях и позорах).
Средний слой напоминает город, в котором полно, конечно, всякой публики - от золотарей до академиков, - но который в целом функционирует складно.
Не знаю, с чем сравнить верхний слой. Может, с отмершими ныне специальными службами, когда-то помогавшими горожанам бороться с асоциальными типами и ловить сбежавших из зоопарка хищников? Ладно.
Словом, когда тот слой - разные там боги и идеи-за-которые-можно-отдать-жизнь - атрофировался, "джунгли" вышли на улицы "города", заполонив парки, улицы и пивные ларьки. "Горожане" не сумели им противостоять.
Цивилизация оказалась на грани краха.
Тогда в спешном порядке были разработаны и внедрены средства, надёжно изолирующие бессознательное от сознания, "Оно" от "Я": различные психотехники, курсы интенсивного воспитания, тотальное кодирование населения и развитие форм общественного самоуправления. В том и была суть Реформы: воздвигнуть нечто вроде стены, отделяющей "город" от "джунглей".
И теперь мы живём спокойно в чистых, ухоженных и безопасных домах.
Конечно, не без потерь. Ведь бессознательное - тоже часть психики, и его недостаток порою весьма ощутим... но для компенсации существуют различные психологические центры и разнообразные психотропные вещества.
Мне-то они без нужды. По той же причине, по какой мне нельзя иметь права.
Впереди опять виден глаз светофора. Он ещё зеленеет, но сосед, уже смирившийся с тем, что не успеет, начинает сбрасывать газ. Мне не улыбается торчать на пустом перекрёстке, и я молча ставлю ботинок на ногу Леопольда, не позволяя ему отпустить педаль акселератора. Леопольд делает слабую попытку вырваться; я показываю ему кулак. Мы пролетаем перекрёсток, светофор укоризненно мигает вдогонку жёлтым оком.
На натур нерешительных чужая брутальность действует порою благотворно. Я убираю ногу.
Не люблю жёлтый свет. Никогда не любил.
Ни вашим, ни нашим - потому что.
Леопольд нервно стирает пот со лба и приникает к рулю. Он старается не смотреть на меня, и я отворачиваюсь к боковому окошку. Пускай всласть погордится своим первым, может, в жизни поступком.
За окном мелькают стриженые газоны и деревья... тоска. Перед очередным пересечением дорог я снова поворачиваюсь к Леопольду.
Он вопросительно косится на меня.
- Давай, жми! - подбадриваю я.
Следующий перекрёсток он проскакивает уже самостоятельно.
Теперь - с прямой спиной и выдвинутым вперёд подбородком - Леопольд похож на самодержца на троне, а жесту, которым он вращает руль, позавидовал бы, небось, и император, мановением руки определявший судьбы миллионов.
Не люблю императоров, но, если уж выбирать между мужчиной-тюфяком и...
- Следующий поворот, - говорю я. - Скорость сбрось... Вот здесь, да. Спасибо.
Выбираюсь на тротуар. Леопольд нетерпеливо газует на холостом ходу, и мне на ум вдруг приходит кентавр, неистово роющий копытом землю.
- Обожди, - говорю я. - Дай сюда тряпки, которыми ты машину трёшь.
- Все? - удивляется Леопольд.
- До единой.
Принимаю через окно огромный мягкий тюк, запихиваю его в ближайшую урну.
- Спокойной ночи.
- Будь здоров. И... осторожней на дороге.
Чёрная блестящая сигара с визгом разворачивается. Смотрю ей вслед, пока она не растворяется в ночи.
Если он не свернёт себе шею, то сегодня ночью Мэриан будет приятно удивлена, рассеянно думаю я, шагая к стальным воротам в высокой бетонной стене. Над воротами тлеют багровые буквы, сложенные в то же слово, что и на моей куртке.
Перед воротами неожиданно много машин, целая кавалькада.
Опять какая-то комиссия пожаловала, думаю я. Нас обожают проверять.

***

- Давление в норме, - говорит доктор. - Давай, сердце послушаем.
Я стягиваю с плеча манжету, встаю и задираю футболку. Перед каждой сменой так.
Док прикладывает к моей груди воронку фонендоскопа: вначале над шрамом, потом ниже. Сосредоточенно вслушивается.
Фонендоскоп холодный; я ёжусь. Не помню, чтобы меня хоть раз выслушивали тёплым фонендоскопом. Похоже, все фонендоскопы в мире - ледяные. Будто их нарочно в холодильнике держат. Странное дело.
- Порядок.
Заправляю футболку в штаны. Док что-то царапает в медицинской карте.
- Старые травмы не беспокоят? - спрашивает он, не поднимая головы.
Блестящая розовая лысина в венчике седых волос действует на меня гипнотически.
- Н-нет.
- А что беспокоит?
- Фонендоскоп холодный, - жалуюсь я.
- Холодно?
- Тепло.
- Тепло?
- Жарко.
- Жарко?
- Огонь.
- Огонь?
- К-костёр.
- Ко-о-остёр?
- Ведьма! - выпаливаю я.
Доктор поднимает голову. Внимательно смотрит.
- Отдохнуть бы тебе, - говорит. - В отпуск когда?
- По графику - в августе...
Пальцы мои дрожат. Я чувствую, что вспотел.
- Куда-то нацелились?
- В Нюрнберг, - говорю я. - Там интересная архитектура, замок... Музей игрушек.
- И Дюрера, - подсказывает док.
Да, точно, и музей Дюрера. Странно, что я забыл.
- Счастливчик, - вздыхает док. - Завидую... Ладно, кто-то из ваших ещё остался?
- Я - крайний.

***

Наши - Саныч, Отто и Фал - уже собраны. Помогают мне облачиться: комбинезон из металлизированной ткани, ботинки на келаровой подошве, титановый гульфик, куртка.
Ремень.
- Опаздываешь, мать твою, - ворчит Саныч, протягивая кислородный аппарат.
Саныч в бригаде старший, и вечно чем-нибудь недоволен. Мы привыкли.
Я забрасываю алюминиевый короб за спину, затягиваю лямки.
Перчатки с крагами. Каска.
- Я готов.
Беру крючья, заступ, кайло. Закрываю инструментальный ларь.
- Погодь, - говорит Саныч. - "Болгарку" прихвати.
"Болгаркой" он почему-то зовёт ручную дисковую пилу.
- Как... "болгарку"?
Мои товарищи молчат. Я оглядываю их внимательнее, и замечаю, что к широкому поясу Саныча приторочен рулон сверхпрочной полимерной сети, а у Отто с Фалом - по дополнительному комплекту крючьев.
Мне становится малость не по себе. Неужели?..
- Именно, - говорит Саныч. - На оперативке довели до сведения. Первая бригада радировала, что обнаружили... Чем жену лапать, надо на инструктаж успевать, бляха-муха.
Вытаскиваю из ящика пилу. Электрический шнур размотался; никак не могу с ним сладить. Руки не слушаются.
- Обделался? - басит Саныч, помогая сматывать шнур. - Не дрейфь. Радоваться надо. Премию огребём!
Если уцелеем...
- Что ты там бормочешь?
- Я не дрейфлю, - говорю. - Просто... как-то неожиданно.
Мы загружаемся в лифт. Из всего персонала шахты нас никто не провожает. Не принято.
На нулевом уровне выходим.
Нулевой представляет собой огромную бетонную трубу, тщательно запечатанную с торцов. На одном её конце броневая плита, только что опустившаяся за нами, на дальнем - вход в собственно шахту.
По обеим сторонам входа, обитого мягкой, как на креслах, материей, стоят два охранника (синие рубашки, чёрные брюки; лаковые носы тяжёлых ботинок - блестят). На поясах - аспидного цвета дубинки и никелированные наручники. Когда мы приближаемся, часовые шутливо салютуют дубинками.
- Вы б, японский бог, нас так обратно встречали б, - говорит Саныч. И добавляет тихо, себе под нос: - С-суки...
Верно. По возвращении бывает всякое. Сам я не попадал, врать не буду, но Саныч говорит, что за время, пока он здесь "робил", бригады четыре измочалили до потери трудоспособности.
Что ж, у Саныча трудовой стаж длиннее, чем у нас троих, вместе взятых.
В нише справа от входа - караульное помещение. Там отдыхают свободные от вахты постовые. Трое дрыхнут на кушетках, остальные, высунув языки от усердия, собирают паззлы. В глубине ниши стоит пирамида с автоматами того древнего семейства, что проводило на тот свет людей больше, чем чума.
В глубине шахты - продолговатая платформа, освещённая тусклой лампочкой. Мы становимся на платформу. Стальная плита затворяется за нами; слышно, как снаружи скрежещут засовы.
Всё.
Теперь её отворят, лишь когда предыдущая смена поднимется наверх.
А поднимется она не раньше, чем спустимся мы. Сейчас они там, внизу, держат крепь. Если уйдут прежде, чем мы их сменим, штрек может рухнуть.
Платформа под ногами начинает вибрировать. Лампочка принимается мерцать. То вспыхнет - аж глаза режет, то угаснет - и тогда внутри мутной стеклянной колбе виден тлеющий багровый волосок.
Лампочка. То потухнет. То - погаснет.
То потухнет - то погаснет. То потухнет - то погаснет. То...
Мы спускаемся.

***

Глаза медленно привыкают, и становятся различимы стены шахты, неуклонно уползающие вверх. По их текстуре можно судить, на какой примерно глубине находишься.
Сейчас вокруг нас культурный слой. На срезе отчётливо видны размокшие кипы цветастых журналов, раздавленные коробки со стереозаписями, истлевшие галстуки. Булавки. Запонки. Пуговицы. Целая россыпь пуговиц. Блестящие разноцветные пуговицы. Им ничего не делается, пуговицам-то. Всё им, пуговицам, нипочём! Даже глаза...
- Прекрати.
Саныч трясёт меня за плечо.
- ...стали похожи на пу... говицы, - жалуюсь я.
- Не заткнёшься - я тебе scrotum оторву! - говорит Саныч.
Пустая угроза. Scrotum - как и всё прочее - надёжно защищает титановый гульфик. Иначе нельзя. Почему-то там, внизу, всякий автохтон при первой же возможности норовит вцепиться именно в гениталии. Уж не знаю, почему. Может, повышенная концентрация либидо, которого так недостаёт наверху? Говорю же - я не спец. Простой шахтёр.
- За своим хозяйством присматривай, - огрызаюсь я. - Спасибо. Я в порядке.
Мы минуем залежи телефонов, и какофония из их мелодий медленно тает в вышине.
- Закрой глаза, - командует Саныч Отто. Тот повинуется.
Мощный слой из разнокалиберных пустых бутылок и переполненных пепельниц. Сырая вонь окурков. Кислый дух винных паров.
Я замечаю, что Фал, самый молодой из нас, смотрит на зажмурившегося Отто с неприязнью.
Вообще-то настоящее имя Фала иное. Не помню какое. Забыл. Для всех нас он, с подачи Отто, именно Фал. Когда мы увидели его впервые, он нам не понравился: нагловатый, бритый наголо юнец, готовый нахамить кому угодно по любому поводу. Потом-то выяснилось, что это он от застенчивости, но тогда, в первый день, его манеры показались нам дерзкими, и Отто заметил, что бритьё головы есть симптом подсознательного стремления мужчины стать - целиком - древнегреческим символом плодородия из шести букв, или, проще говоря... ну, все поняли. Так что Фалу ещё повезло. Могло бы прилипнуть какое-нибудь другое трёхбуквенное имечко...
Едва успеваю перехватить руку Фала, нацеленную заехать Отто по лицу.
Кессонная болезнь. В нашей бригаде только Саныч к ней иммунен.
Уплывает вверх странное месиво из пальмовых ветвей, перегоревших лампочек и использованных презервативов, а потом мы замечаем, что снизу навстречу движется платформа, точно такая же, как наша. То первая бригада закончила смену. Значит, лава уже рядом.
Платформы равняются, и те ребята - грязные, измождённые, помятые, но, кажется, все целые - машут нам руками. Улыбки на перепачканных лицах кажутся ослепительными.
За платформой следует клеть с добычей. В ней три вагонетки.
Успеваю рассмотреть первую: доверху наполненную какими-то вздрагивающими веретенообразными тельцами, в которых я угадываю бабочек без крыльев. Целый кузов бабочек с оторванными крыльями. Я спешно отворачиваюсь. Мне жутко разглядывать прочие вагонетки, будто я точно знаю, что за груз увижу.
Откуда?!
- Какой ужас... - шепчет Отто.
Ужас - не ужас, но вся добыча шахты - предварительно очищенная и дозированная - идёт на пользу общества. Её покупают средства массовой информации, рекламные конторы и психологические центры. Её внедряют в архитектуру и дизайн. Люди искусства используют её в своём творчестве: шедевров, правда, не случается (оно не только от нас зависит), но шлягеры выходят на славу...
Платформа вздрагивает и замирает.
Всё вокруг затоплено багровым зыбким светом, не дающим теней, и несколько минут мы молча разглядываем колышущийся в нём пейзаж: раскисшую от желчи глину; лужи, на чьей лоснящейся глади то и дело вздуваются и лопаются мутные пузыри; горы мусора, на которых какие-то скользкие типы возводят себе из отбросов дворцы, похожие на бараки.
Неподалёку торчит покосившийся столб с прибитой к нему фанерой. На фанере грубо намалёвано: "UBW". Это знак от тех, кто разрабатывал штрек до нас, что мы находимся на самом дне чьего-то подсознания.
- А то мы без них не догадались бы, - ворчит Фал. - Лучше бы кроки оставили.
Он ещё не достаточно опытен, чтобы понять, что никакой чертёж не имеет значения там, где пейзаж зависит от индивидуальных особенностей созерцающего.
К тому же, все подсознания в общем схожи, будто типовые закусочные. Тот, кто полагает иначе - заблуждается. Говорят, когда-то были умники, укорявшие других содержимым их подсознаний. По мне, это всё равно, что попрекать ближнего содержимым кишечника.
За мусорной горою темнеет лес. Из него доносятся утробный рёв и хрюканье.
- Туда, - говорит Саныч.
Мы надеваем маски. Берём заступы наперевес и сходим с платформы.
Под ногами чавкает. Следы мгновенно заполняет жижа, чьё зловоние ниточка кислорода из заплечного ранца не в силах перешибить. Под ботинками хрустят заезженные граммофонные пластинки.
Благополучно обходим свалку. Её хозяева, занятые своими хлопотами, не обращают на нас внимания. Лишь пара существ с дегенеративными даже для здешних мест лицами увязываются было следом: ковыляют, мыча и кидаясь чем-то коричневым в надежде обратить на себя внимание, но скоро выдыхаются.
Техника безопасности здесь проста: не трогай никого, и тебя, может быть, не тронут. Главное, никого тут жизни не учить, поскольку самолюбие - самый нежный у аборигенов орган, - и не оступаться. Оступишься или, не приведи Блох, ослабнешь от раны - прими соболезнования.
С разумными существами всегда есть шанс поладить.
Чего нельзя утверждать о прочей местной фауне и, особенно, флоре.
Вблизи лес оказывается зарослями гигантских - с небоскрёб - поганок. С них свисает подрагивающая слизь. Растущие между карликовые баобабы цепляются за ноги, выискивая участок голой кожи. Шипастые лианы ощупывают воздух, точно пальцы слепого, но кровожадного великана. Пульсирует синюшного цвета паутина.
Нужна изрядная сноровка, чтобы не вляпаться во что-нибудь из всего этого добра.
Хуже, однако, другое.
Обычно леса кишат разными мелкими тварями, всякими сатирами и нимфами, занимающимися непотребством; этот же - пугающе пуст. Зато рёв и хрюканье всё отчётливее и отчётливее, с каждым шагом. И мы знаем - почему.
Раздвигаем заступами последние заросли. Выходим на опушку.
В её центре стоит медный огромный чан, заполненный доверху, и в том чане неуклюже топчется - на манер старинного виноградаря, давящего ягоды на вино _ свирепое трёхметровое существо, лишь отдалённо похожее на человека: с оскаленной пастью, скрюченными когтистыми пальцами и усеянным агатовыми шипами хвостом. У него зелёная, похожая на крокодилью, кожа.
Демон.
В чане хлюпает.
Доминантное влечение, подмявшее под себя все остальные.
Это оно хрюкает и рычит. Щиколотки его лоснятся от алого сока.
- Вот и премия, мать-перемать, - говорит Саныч. - За работу.
Демон крутится по часовой стрелке. Мы оставляем лопаты и начинаем движение - так, чтобы всегда быть за его спиной. По спирали приближаемся к чану, на ходу снимая с поясов крючья. Скоро до чана рукой подать: видны чьи-то конечности, судорожно цепляющиеся за его край. Саныч с Отто споро разворачивают сетку.
- Ах! - командует Саныч.
Сеть взвивается, падает и окутывает демона, и в тот же миг мы с Фалом вонзаем в его шкуру крючья и изо всех сил тянем на себя тросы. Демон пытается балансировать, взмахнуть руками, но сеть облегла плотно, и он вываливается из чана, падает. Земля вздрагивает. Когтистая лапа рвёт мою куртку; я слышу, как лопается кожа на плече. По спине бежит тёплый ручеёк. Ещё один стигмат, думаю я. Боли пока нет.
Демон тяжело ворочается в глине, молотит хвостом; Саныч и Отто пробуют обездвижить его, намотав трос плотнее. Фал сидит в луже, очумело вертит башкой. Каска валяется рядом.
Сверху, над краем чана, торчат головы. То получившие передышку угнетаемые с любопытством наблюдают за поединком и, кажется, даже спорят о его исходе на щелбаны.
- Пилу! - кричит Саныч.
Я сдёргиваю с пояса "болгарку", разматываю шнур и принимаюсь рыть землю в поисках розетки. Она должна быть где-то рядом. В подсознании современного человека всегда присутствует страх перед электрической розеткой. Вскоре я нащупываю её. Пытаюсь воткнуть штепсель... Блин-н!
- Ну?! - рычит Саныч.
- Штепсель не подходит, - объясняю я. - Тут розетка европейского типа. С заземлением. Нужен переходник... хотя бы китайский.
- Ёпрст! - выдыхает Саныч.
Провод дёргается в руках, норовя уползти под землю.
Зрители - те, что поставили на демона, - бурно радуются. Их овации выводят меня из себя.
Срываю зубами перчатку. Раскалываю о кайло пластмассу и кое-как прилаживаю штепсель. Дважды меня бьёт током.
Хватаю пилу и бегу к демону.
Тот уже затих. Лежит на брюхе, пряча под себя лапы.
Саныч, орудуя киркой, высвобождает их по одной. Я спиливаю жёлтые, точно проникотиненные, когти. Фал подбирает их и сдаёт Отто под роспись. Один коготь демона стоит как вагонетка психических травм, так что бухгалтерия должна быть в идеальном порядке.
- Всё, - говорю я.
- Уходим! - командует Саныч. - Быстрее. А то, вон, он уже трос жуёт...
И в этот миг демон, каким-то чудом высвободив хвост, наносит удар.
Ноги Саныча с хрустом подламываются, и он оседает в жидкую грязь.
Я вижу, как через прореху в комбинезоне сочится кровь, смешивается с желчью лужи. Там, наверху, не принято называть некоторые вещи своими именами: кровь - кровью, например. Но здесь, внизу, важна точность формулировок. И, если быть точным, дела наши очень плохи.
Саныч мог бы сказать лапидарнее, но он сейчас в шоке. Отто и Фал подхватывают его и оттаскивают подальше. Вынимают аптечку. Вкалывают антишоковое, накладывают жгут.
Я тем временем включаю "болгарку" и подношу жужжащий чёрный диск к морде демона.
Тот скалит клыки.
- Ничего ты мне не сделаешь, - рокочет. - Вы не смеете никого убивать или калечить здесь.
Он прав. Нам запрещено травмировать чужую психику. Мы же шахтёры, а не психоаналитики. Я выключаю пилу.
- А я, - добавляет демон, - как освобожусь, прикончу вас всех с наслаждением, б-быдло...
И он вновь принимается за стальной канат. Хруп-хруп.

***

Мы курим у кромки леса и смотрим, как демон, под овации сидящих в чане, освобождается от пут. Кислородные баллоны пусты.
Саныч в забытьи. Ему можно позавидовать: он не осознаёт, как мы влипли.
Нам не пронести его через лес. В лучшем случае - всё равно не успеть добраться до платформы.
Мы не можем оставить его здесь.
Мы не вправе его бросить.
Тут нет никакого благородства или высоких нравственных принципов. Я вообще считаю, что когда человек вдруг начинает вещать о Своём Служении Высоким Принципам, то - девяносто процентов - он просто маскирует тем самым мотивы, убогость которых ясна даже ему самому.
Просто, бросив Саныча умирать, мы автоматически откажем себе в праве требовать, чтобы другие выручили нас, если что. А без этого права работать в ШИЗИФе - шахте имени Зигмунда Фрейда - самоубийство.
Да и потом, Саныч - отличный мужик. Нам бы не хватало его.
- Эх-х! - говорит Фал. - А я только-только с такой дамой познакомился, обалдеть! Обещал заглянуть после смены...
Фал у нас - записной бабник. Как выйдет на улицу, тут же увивается за какой-нибудь мадам, напрашивается в гости. Вообще-то супружеские измены мораль не поощряет, но в обществе, где большинство пар пользуются услугами "Гармоний" (я знаю, мы ведь добываем и афродизиаки), Фал неотразим.
Иногда, правда, случается, что в неподходящий момент возвращается муж, и тогда они едят вчерашний суп и пьют чай втроём.
- А я после смены выпить хотел, - говорит Отто.
Ну, это-то ясно. Отто - алкоголик. Почётный (ибо единственный) клиент городского медвытрезвителя. У него там персональная койка, застеленная свежим хрустящим бельём, и бар.
По утрам милиционерши в просвечивающих от влаги пеньюарах купают его в бассейне...
В шахте почти все со странностями. Профзаболевание.
Разве что у меня нет отклонений в поведении.
Щелчком отбрасываю окурок и встаю.
- Хорош ныть, - говорю. - Надо искать коллатеральные пути.
- Куда уж нам? - говорит Отто уныло. А Фал ехидно добавляет, что я, наверное, шибко умный, раз веду себя как какой-нибудь маркшейдер.
Откуда в них столько обреченности? Конечно, если не искать, то и не найти ничего.
- Не хотите жить - как хотите, - говорю я. - Тогда помогите для меня и Саныча проход найти. Потом можете оставаться. На здоровье.
Они нехотя встают. Мы берем лопаты и расходимся в разные стороны, пробуя черенками грунт.
Вскоре Отто проваливается в какую-то траншею.
Мы разгребаем грязь и видим кирпичную стену. Пробуем её кирками на прочность. Стена рушится. Истёртые каменные ступени ведут куда-то вниз, во тьму, откуда тянет затхлостью склепа.
Не люблю неопределённость. Но всё-таки она лучше нынешней определённости.
Подхватываем Саныча и спускаемся.

***

Здесь сухо, гулко и сумрачно, как в готическом соборе.
Каменный пол покрыт узорами.
Всюду пыль и запустение. Тишина. Какие-то черепки. Пожелтевшие обрывки фолиантов. Лакированные щепки. Ржавые вагонетки, чья-то расплющенная каска. Забытый кем-то фонарик.
Заброшенная выработка. Причём явно не наша.
- Где это мы? - говорит Фал шёпотом. Каску он снял, держит в руке.
Я его понимаю. Штрек, несмотря на его безжизненность, пропитан, кажется, неким недоступным разумению отдельного человека величием. Поневоле тянет почтительно обнажить голову.
Говорю же, как в соборе.
Вдалеке смутно белеют какие-то колонны. Осторожно направляемся к ним.
Колонны при ближайшем рассмотрении оказываются изваяниями невообразимой величины. Неподвижные мужчины и женщины. Смотрят на нас с высот слепыми глазами. У каменных мужчин спины напряжены, а руки воздеты - словно поддерживают что-то, незримое нам.
Атланты, значит.
А женщины в длинных ниспадающих одеждах, стало быть, кариатиды.
Мы с Отто кладем Саныча у изножья.
- Смотрите, что я нашёл, - подаёт голос Фал.
У него в руках желтеет какой-то продолговатый предмет, похожий на толстую оплывшую свечу, вставленную в сапог. Я смотрю внимательнее, и вижу, что это чья-то мумифицированная конечность. То, что я принял сперва за свечу, оказывается обломком кости, обтянутым высохшей бурой плотью.
Не повезло кому-то из нашего брата.
Мы переворачиваем находку подошвой вверх. На всякой шахтёрской обуви, на каждой куртке, перчатке и каске есть клеймо с названием предприятия и номером мобильника шахтёра.
"КЮ", - написано на каблуке. Копи Юнга.
Я опускаюсь на корточки. Это конец. Мы оказались в слое коллективного бессознательного, из которого хрен выберешься без основательного культурологического багажа. Чёрт бы побрал этих аналитических психологов!
- Саныч хочет что-то сказать, - говорит Отто. Он склоняется над бригадиром, переводит нам его сип:
- Говорит, это... основы благородных... благородных стремлений... человечества. Надо... надо карабкаться по ним. Вверх...
Саныч бессильно роняет голову.
- Ничего себе основы, - ерепенится Фал. - Смотри, какое дряблое брюхо у мужика. А ноги?! Такими кривыми ногами только к благим намерениям и шагать, ага.
Болтун.
- По кому полезем? - спрашиваю я.
Отто озирается.
- Вот по этому, - он показывает на атланта с эрегированным членом. - Захлестнём линь, вскарабкаемся... авось, выдержит. А там и до локтя рукой подать.
Возможно, он прав. Мы разматываем трос, Отто прицеливается...
- А у этой бабы - варикозное расширение вен, - говорит позади Фал.
Как он умудрился заглянуть под каменный подол - ума не приложу.

***

- Поправляйся, Саныч.
Мы неловко топчемся у каталки. Сейчас её закатят в "скорую", и Саныча увезут в больницу, где врачи будут доказывать его мозгу, что тяжёлая травма конечностей - кажущаяся, и что не стоит отдавать команду телу прекратить кровоснабжение и нервную деятельность в ногах. Себе дороже.
Док говорит, что подсознание Саныча помнит, что он вернулся с ногами, пусть и перебитыми, а значит - прогноз благоприятный.
По очереди жмём бригадиру руки.
- Мы к тебе завтра зайдём, - говорит Фал. - Купим чего, только скажи. Арбуз, может?..
- Засуньте его себе... куда влезет... - шевелит губами Саныч. По его запавшему, землистому виску ползёт слеза.

***

Я стою у проходной и ёжусь от утренней прохлады. Ночная вереница машин ещё тут, и я вспоминаю о комиссии. Странно, мы никого не встретили... обычно проверяющие всюду суют носы.
Стальные ворота приоткрываются, выпуская людей в строгих костюмах. Один из мужчин - поджарый, моложавый, энергичный - мне смутно знаком, а прочие - дородные, с напоминающими пуговицы глазами, - похожи, как капли воды, друг на дружку и на наших охранников.
Они рассаживаются по машинам.
Поджарый внезапно подскакивает, трясёт мою руку. Рукопожатие у него неожиданно крепкое. Наверное, постоянный клиент ШИЗИФа.
- Привет, - говорит он. - Я баллотируюсь в прокураторы.
- Очень приятно.
- Заехал сюда на митинг и неожиданно уснул, хи-хи, - говорит повелитель бабочек. - Такой плотный график. Работаю во Благо Человечества на износ. Вам куда? Могу подвезти.
Почему-то мне неприятен его трёп.
- Я не собираюсь голосовать за вас, - отвечаю я.
Энергичный тут же поворачивается, забирается в лимузин. Кортеж трогается с места.

***

Вагон метро переполнен, но все столь вежливы, что давятся из-за стоячих мест. Сидячие места пусты, лишь седой дедок с тросточкой занимает одно. Я протискиваюсь, опускаюсь рядом.
- ШИЗИФ? - спрашивает дед.
Я киваю.
- А я на копях Юнга работал, - говорит дед. - Слыхал про такие?
Ещё бы я не слыхал.
- Оказались нерентабельны, - вздыхает он. - Ну, а у вас как?
- Нормально. Конечно, не так широко, как в Штатах... в основном ручной труд.
В Штатах, говорят, автоматика. Выгрызает лаву целиком, мельчит, смешивает, фасует в пакетики и сдаёт в торговую сеть. И всё это делает один-единственный комбайн Адлера.
Несколько минут мы молча разглядываем толпу.
- Где-то мы напутали, - говорит старик. - Нельзя, чтобы так...
Он кивает на пассажиров, похожих на подвешенные к поручням сдутые воздушные шарики. Порою хочется возгордиться, что ты не с ними. Но это глупая гордость.
- Японцы пробуют что-то новенькое, - говорю я. - В лаборатории имени Фромма строят кибер-модели на основе гуманистической этики...
- Ага, - говорит дед. - То-то у них там всё время что-то взрывается.
Вредный старикан. И так ему не так, и эдак.
- Ну, а как надо-то?
Старик переминается на сидении.
- Один мужик давным-давно придумал формулу, - говорит он. - Ирония и жалость. Понимаешь? Ирония и жалость - больше ничего и не надо.
Я молчу. Знаю я про этого мужика. Стал богат и знаменит, а потом взял ружьё и вышиб себе мозги.
У меня нету столько иронии.
Вагон тормозит. Дед встаёт.
- Ну, будь здоров.
- Будьте здоровы.
Он выходит, прихрамывая, помогая себе тростью. Вагон трогается. Я устраиваюсь поудобнее, закрываю глаза и думаю, как, придя домой, сразу же сяду заканчивать модель "железной девы" из Нюрнберга. Осталось лишь выфрезеровать канавку для стока... жидкости.

© Юрий Нестеров, 2004



< Во всякую фигню. > < В Пуговички. >
< Рецензии в Библиотеке Свенельда >


TopList
last modified 22.12.04