Максим Кононенко
Бумер


В одном департаменте служил один чиновник; чиновник нельзя сказать чтобы очень замечательный, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу, с морщинами по обеим сторонам щек и цветом лица что называется геморроидальным... Что ж делать! виноват петербургский климат. Фамилия чиновника была какая сами хотите. А имя его было Акакий Акакиевич. Когда и в какое время он поступил в департамент и кто определил его, этого никто не мог припомнить. Сколько не переменялось директоров и всяких начальников, его видели все на одном и том же месте, в том же положении, в той же самой должности, тем же чиновником для звонков, так что потом уверились, что он, видно, так и родился на свет уже совершенно готовым, в кабинете и с лысиной на голове.
Вряд ли где можно было найти человека, который так жил бы в своей должности. Мало сказать: он служил ревностно, - нет, он служил с любовью. Там, в этом перезванивании, ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир. Наслаждение выражалось на лице его; некоторые телефонные номера у него были фавориты, до которых если он добирался, то был сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую цифру, которую нажимал палец его.
В те часы, когда совершенно потухает петербургское серое небо и весь чиновный народ наелся и отобедал, кто как мог, сообразно с получаемым жалованьем и собственной прихотью, Акакий Акакиевич спешил предать наслаждению оставшееся время: несся в ресторан; в клуб, на вечер - истратить его в комплиментах какой-нибудь смазливой девушке, звезде небольшого чиновного круга; поиграть в штурмовой вист, прихлебывая двенадцатилетний Ballantines из стаканов Villeroy&Bosh, затягиваясь дымом из длинных и толстых кубинских сигар, рассказывая во время сдачи какую-нибудь сплетню, занесшуюся из высшего общества, от которого никогда и ни в каком состоянии не может отказаться русский человек, или даже, когда не о чем говорить, пересказывая вечный анекдот о президенте, которому пришли сказать, что в Петербурге больше не осталось людей, - словом, тогда, когда все стремится развлечься, Акакий Акакиевич в полной мере присоединялся к развлечениям. Так протекала мирная жизнь человека, который с пятью тысячами жалованья умел быть довольным своим жребием, и дотекла бы, может быть, до глубокой старости, если бы не было разных бедствий, рассыпанных на жизненной дороге не только обычным, но даже высшим чиновникам, даже и тем, которые не дают никому советов, ни от кого не берут их сами.
Есть в Петербурге сильный враг всех, получающих пять тысяч рублей в месяц жалованья или около того. Враг этот не кто другой, как наши северные дороги и ямы, хотя, впрочем, и говорят, что они не очень глубоки. В девятом часу утра, именно в тот час, когда улицы покрываются едущими в департамент, начинают они давать такие сильные и колючие щелчки без разбору по всем машинам, что бедные чиновники решительно не знают, куда сворачивать их. В это время, когда даже у занимающих высшие должности болит от ухабов причинное место и слезы выступают в глазах, бедные чиновники среднего звена иногда бывают беззащитны. Все спасение состоит в том, чтобы в тощенькой "десятке" проехать как можно скорее пять-шесть улиц и потом напиться хорошенько кофе в приемной, пока не отойдут таким образом все потрясенные на дороге способности и дарованья к должностным отправлениям.
Акакий Акакиевич с некоторого времени начал чувствовать, что его как-то особенно сильно стало бить в спину и плечо, несмотря на то что он старался проехать как можно скорее законное пространство. Он подумал наконец, не заключается ли каких грехов в его машине. Рассмотрев ее хорошенько у своего подъезда, он открыл, что в двух-трех местах, именно у заднего левой двери и под крыльями, она сделалась точная серпянка; металл до того истерся, что сквозило, и покраска расползлась. Надобно знать, что машина Акакия Акакиевича порой служила предметом насмешек чиновникам; от нее отнимали даже благородное имя машины и называли ее тазом. В самом деле, она имела какое-то странное устройство: затраты на нее увеличивались с каждым годом все более и более, ибо шли они на подтачиванье разных частей ее. Подтачиванье не показывало искусства мастера и выходило, точно, грубовато и некрасиво. Увидевши, в чем дело, Акакий Акакиевич решил, что машину нужно будет свезти к Петровичу, заведующему автобазой департамента, жившему где-то на Лиговском, который, несмотря на свой кривой глаз и рябизну по всему лицу, занимался довольно удачно списыванием чиновничьих и всяких других машин и мотоциклов, - разумеется, когда бывал в трезвом состоянии и не питал в голове какого-нибудь другого предприятия.
Проезжая по дорожкам, ведшим к Петровичу, которые, надобно отдать справедливость, были вся умащены водой, помоями и проникнуты насквозь тем спиртуозным запахом, который ест глаза и, как известно, присутствует неотлучно во всех петербургских дворах, - проезжая по дорожкам, Акакий Акакиевич уже подумывал о том, сколько запросит Петрович, и мысленно положил не давать больше пятисот долларов.
- Здравствуй, Петрович!
- Здравствовать желаю, судырь, - сказал Петрович и покосил свой глаз на руки Акакия Акакиевича, желая высмотреть, какого рода добычу тот нес.
- А я вот к тебе, Петрович, типа того...
Нужно знать, что Акакий Акакиевич изъяснялся большею частью предлогами, наречиями и, наконец, такими частицами, которые решительно не имеют никакого значения. Если же дело было очень затруднительно, то он даже имел обыкновение совсем не оканчивать фразы, так что весьма часто, начавши речь словами: "Это, по ходу, совершенно типа того..." - а потом уже и ничего не было, и сам он позабывал, думая, что все уже выговорил.
- Что ж такое? - сказал Петрович и обсмотрел в то же время своим единственным глазом весь автомобиль его, начиная с колес до дверей, капота, багажника и фар, - что все было ему очень знакомо, потому что было выписано им самим. Таков уж обычай у заведующих: это первое, что они сделают при встрече.
- А я вот того, Петрович... машина-то, металл... вот видишь, везде в других местах, совсем сгнила, если немножко помыть, то кажется, как будто новая, а она старая, да вот только в одном месте немного нормальная... под порогом, да еще вот на двери одной немного осталось краски, да вот на этом крыле немножко - видишь, вот и все. И списать недолго...
Петрович подошел к капоту, рассматривал долго, покачал головою и полез рукою в карман за пачкой Parlament Lights. Затянувшись табаком, Петрович открыл дверь и рассмотрел её против света и опять покачал головою. Потом закрыл ее и вновь покачал, выбросил сигарету, достал другую, и, прикурив, спрятал пачку и наконец сказал:
- Да, можно списать: худая тачка!
У Акакия Акакиевича при этих словах екнуло сердце.
- Можно списать, Петрович? - сказал он почти умоляющим голосом ребенка, - ведь только всего что на дверях осталось... ведь у тебя же есть полномочия.
- Да полномочия-то можно найти, полномочия найдутся, - сказал Петрович, - да подписать-то нельзя: машина на лицо, проверит кто - так и запалишься..
- Пусть проверяют, а ты печаточку...
- Да печаточку не на что приложить, укрепиться ей не за что, поддержка больно нужна. Только слава что должность, а подуй ветер, так разлетится.
- Ну, да уж прикрепи. Как же этак, типа, того!..
- Нет, - сказал Петрович решительно, - ничего нельзя сделать. Дело совсем плохое. Уж вы лучше, как придет теплое летнее время, оставьте ее, да больше не ремонтируйте. Это евреи выдумали, чтобы побольше себе денег забирать (Петрович любил при случае кольнуть евреев); а машину уж, видно, вам придется новую получать.
При слове "новую" у Акакия Акакиевича затуманило в глазах, и все, что ни было в комнате, так и пошло пред ним путаться.
- Как же новую? - сказал он, все еще как будто находясь во сне, - ведь у меня и бюджета на это нет.
- Да, новую, - сказал с варварским спокойствием Петрович.
- Ну, а если бы пришлось новую, как бы она того...
- То есть, какую именно просить?
- Да.
- Лучше брать бумера, - сказал Петрович и сжал при этом значительно губы. Он очень любил сильные эффекты, любил вдруг как-нибудь озадачить совершенно и потом поглядеть искоса, какую озадаченный сделает рожу после таких слов.
- Бумера! - вскрикнул бедный Акакий Акакиевич.
- Да-с, - сказал Петрович, - да еще какого бумера. Можно пятерку, да поставить мигалку с крякалкой…
- Петрович, пожалуйста, - говорил Акакий Акакиевич умоляющим голосом, не слыша и не стараясь слышать сказанных Петровичем слов и всех его эффектов, - как-нибудь спиши, чтобы хоть какого получить бумера.
Выехав на улицу, Акакий Акакиевич был как во сне. "Этаково-то дело этакое, - говорил он сам себе, - я, право, и не думал, чтобы оно вышло того...- а потом, после некоторого молчания, прибавил: - Так вот как! наконец вот что вышло, а я, право, совсем и предполагать не мог, чтобы оно было этак". Засим последовало опять долгое молчание, после которого он произнес: "Так этак-то! вот какое уж, точно, никак неожиданное, того... этого бы никак... этакое-то обстоятельство!" Сказавши это, он, вместо того чтобы ехать домой, поехал совершенно в противную сторону, сам того не подозревая. Дорогою задел он всем гнилым своим порогом поребрик и окончательно оторвал порог; целая шапка извести высыпалась на него с верхушки строившегося элитного дома. Он ничего этого не заметил, и потом уже, когда натолкнулся на милиционера, который, положив около себя свой жезл, натряхивал из рожка на мозолистый кулак кокаину, тогда только немного очнулся, и то потому, что милиционер сказал: "Чего едешь по выделенке на тазу, разве нет тебе дороги?" Это заставало его оглянуться и поворотить домой. Здесь только он начал собирать мысли, увидел в ясном и настоящем виде свое положение, стал разговаривать с собою уже не отрывисто, но рассудительно и откровенно, как с благоразумным приятелем, с которым можно поговорить о деле, самом сердечном и близком. "Ну нет, - сказал Акакий Акакиевич, - теперь с Петровичем нельзя толковать: он теперь того... жена, видно, как-нибудь поколотила его. А вот я лучше приду к нему в воскресный день утром: он после канунешной субботы будет косить глазом и заспавшись, так ему нужно будет опохмелиться, а жена денег не даст, а в это время я ему штучку и того, в руку, он и будет сговорчивее и бумер тогда и того..." Так рассудил сам с собою Акакий Акакиевич, ободрил себя и дождался первого воскресенья, и, увидев издали, что жена Петровича куда-то выходила из дому, он прямо к нему. Петрович, точно, после субботы сильно косил глазом, голову держал к полу и был совсем заспавшись; но при всем том, как только узнал, в чем дело, точно как будто его черт толкнул. "Нельзя, - сказал, - извольте ездить на старой". Акакий Акакиевич тут-то и всунул ему пачечку. "Благодарствую. сударь, подкреплюсь маленечко за ваше здоровье, - сказал Петрович, - а уж об тазике не извольте беспокоиться: он ни на какую годность не годится. Новый бумер уж я вам выпишу на славу, уж на этом постоим".
Акакий Акакиевич еще было насчет мигалки, но Петрович не дослышал и сказал: "Уж новую я вам выпишу беспримерно, в этом извольте положиться, старанье приложим. Можно будет даже так, как пошла мода: багажник будет застегиваться на серебряные лапки под аплике".
Тут-то увидел Акакий Акакиевич, что без нового бумера нельзя обойтись, и воспрял совершенно духом. С этих пор как будто самое существование его сделалось как-то полнее, как будто бы он женился, как будто какой-то другой человек присутствовал с ним, как будто он был не один, а какая-то приятная подруга жизни согласилась с ним проходить вместе жизненную дорогу, - и подруга эта была не кто другая, как та же новая машина, бумер на низкопрофильной резине, с кожаным салоном без износу. В продолжении каждой недели он хотя один раз наведывался к Петровичу, чтобы поговорить о бумере, где лучше покупать, и какого цвета, и в какую цену, и хотя несколько озабоченный, но всегда довольный возвращался домой, помышляя, что наконец придет же время, когда все это купится и когда машина будет выписана. Дело пошло даже скорее, чем он ожидал. Противу всякого чаяния, директор назначил Акакию Акакиевичу новое место в гараже департамента; уж предчувствовал ли он, что Акакию Акакиевичу нужен бумер, или само собой так случилось, но только у него чрез это очутилось лишнее машиноместо. Это обстоятельство ускорило ход дела. Еще какие-нибудь две-три недели ожидания - и у Акакии Акакиевича набралось точно около восьмидесяти необходимых справок и бумаг. Сердце его, вообще весьма покойное, начало биться. В первый же день он отправился вместе с Петровичем в салоны. Выбрали цвета очень хорошего, черного - и не мудрено, потому что об этом думали еще за недели прежде и редкий день не заходили в салоны применяться к ценам; зато сам Петрович сказал, что лучше цвета и не бывает. Петрович провозился с оплатою всего две недели, потому что много было подписывания, а иначе машина была бы куплена раньше. Это было... трудно сказать, в который именно день, но, вероятно, в день самый торжественнейший в жизни Акакия Акакиевича, когда Петрович пригнал наконец бумер. Он пригнал его поутру, перед самым тем временем, как нужно было ехать в департамент. Никогда бы в другое время не пришелся так кстати бумер, потому что начинались уже довольно веселые вечеринки и, казалось, грозили еще более усилиться. Пригнав бумер, Петрович весьма гордо посмотрел, весьма ловко кинул Акакию Акакиевичу ключи и распахнул перед ним дверь. Акакий Акакиевич хотел попробовать, как она закрывается. Вышло, что и закрывается она хорошо. Словом, оказалось, что бумер был совершенно и как раз впору. Акакий Акакиевич дал Петровичу еще, поблагодарил и поехал тут же в новом бумере в департамент. Петрович пошел вслед за ним и, оставаясь на улице, долго еще смотрел издали на бумер и потом пошел нарочно в сторону, чтобы, обогнувши кривым переулком, забежать вновь на улицу и посмотреть еще раз на новый бумер с другой стороны, то есть прямо в лицо. Между тем Акакий Акакиевич ехал в самом праздничном расположении всех чувств. Он чувствовал всякий миг минуты, что он сидит в новом бумере, и несколько раз даже усмехнулся от внутреннего удовольствия. В самом деле, две выгоды: одно то, что тепло, а другое, что хорошо.
Дороги он не приметил вовсе и очутился вдруг в департаменте; на парковке он вышел из бумера, осмотрел его кругом и поручил в особенный надзор швейцару. Неизвестно, каким образом в департаменте все вдруг узнали, что у Акакия Акакиевича новый бумер и что уже таза более не существует. Все в ту же минуту выбежали на парковку смотреть новый бумер Акакия Акакиевича. Начали поздравлять его, приветствовать, так что тот сначала только улыбался, а потом сделалось ему даже стыдно. Когда же все, приступив к нему, стали говорить, что нужно вспрыснуть новый бумер и что, по крайней мере, он должен задать им всем вечер, Акакий Акакиевич обрадовался совершенно, достал мобилу и заказал на всю ночь десять столиков в "Онегине". Этот весь день был для Акакия Акакиевича точно самый большой торжественный праздник. Он поехал в "Онегин" в самом счастливом расположении духа.
Видно, что уж чиновники давно собрались и выпили по первому стакану виски. Акакий Акакиевич, припарковав свой бумер, вошел в ресторан, и перед ним мелькнули в одно время свечи, чиновники, трубки, столы для карт, и смутно поразили слух его беглый, со всех сторон подымавшийся разговор и шум передвигаемых стульев. Его уже заметили, приняли с криком, и все пошли тот же час на парковку и вновь осмотрели его бумер. Акакий Акакиевич хотя было отчасти и сконфузился, но, будучи человеком чистосердечным, не мог не порадоваться, видя, как все похвалили бумер. Потом, разумеется, все бросили и его и бумер и обратились, как водится, к столам, назначенным для виста. Все это: шум, говор и толпа людей, - все это было как-то чудно Акакию Акакиевичу. Он просто не знал, как ему быть, куда деть руки, ноги и всю фигуру свою; наконец подсел он к игравшим, смотрел в карты, засматривал тому и другому в лица и чрез несколько времени начал зевать, чувствовать, что скучно, тем более что уж давно наступило то время, в которое он, по обыкновению, ездил к девкам. Он хотел проститься, но его не пустили, говоря, что непременно надо выпить в честь обновки по бокалу шампанского. Через час подали ужин, состоявший из фуа-гра, трюфелей, утки, белых шариков и шампанского. Акакия Акакиевича заставили принять две дороги кокаину, после которых он почувствовал, что в ресторане сделалось веселее, однако ж никак не мог позабыть, что уже двенадцать часов и что давно пора к девкам. Чтобы как-нибудь не вздумал удерживать хозяин, он вышел потихоньку из ресторана, отыскал на парковке бумер, снял с него всякую пылинку, сел внутрь и завел. Акакий Акакиевич ехал в веселом расположении духа, даже притормозил было вдруг, неизвестно почему, возле какой-то дамы, которая, как молния, прошла мимо и у которой всякая часть тела была исполнена необыкновенного движения.
Скоро потянулись перед ним те пустынные улицы, которые даже и днем не так веселы, а тем более вечером. Теперь они сделались еще глуше и уединеннее: фонари стали мелькать реже - ламп, как видно, уже меньше отпускалось. Он приблизился к тому месту, где перерезывалась улица бесконечною площадью с едва видными на другой стороне ее домами, которая глядела страшною пустынею.
Вдали, бог знает где, мелькал огонек в какой-то будке, которая казалась стоявшею на краю света. Веселость Акакия Акакиевича как-то здесь значительно уменьшилась. Он въехал на площадь не без какой-то невольной боязни, точно как будто сердце его предчувствовало что-то недоброе. Он оглянулся назад и по сторонам: точное море вокруг него. "Нет, лучше и не глядеть", - подумал и ехал, закрыв глаза, и когда открыл их, чтобы узнать, близко ли конец площади, увидел вдруг, что перед ним стоят почти перед капотом какие-то люди с усами, какие именно, уж этого он не мог даже различить. У него затуманило в глазах и забилось в груди. Он резко затормозил. "А ведь бумер-то мой!" - сказал один из них громовым голосом, открывая водительскую дверь. Акакий Акакиевич хотел было уже закричать "караул", как другой приставил ему к самому рту кулак величиною в чиновничью голову, примолвив: "А вот только крикни!" Акакий Акакиевич чувствовал только, как вытащили его из бумера, дали ему пинка стволом, и он упал навзничь в снег и ничего уж больше не чувствовал. Чрез несколько минут он опомнился и поднялся на ноги, но уж никого не было. Он чувствовал, что в поле холодно и бумера нет, стал кричать, но голос, казалось, и не думал долетать до концов площади.
Отчаянный, не уставая кричать, пустился он бежать через площадь прямо к будке, подле которой стоял милиционер и, опершись на висящий на шее автомат, глядел, кажется, с любопытством, желая знать, какого черта бежит к нему издали и кричит человек. Акакий Акакиевич, прибежав к нему, начал задыхающимся голосом кричать, что он спит и ни за чем не смотрит, не видит, как грабят человека. Милиционер отвечал, что он не видал ничего, что видел, как остановили его среди площади какие-то два человека, да думал, что то были его приятели; а что пусть он, вместо того чтобы понапрасну браниться, сходит завтра к следователю, так следователь отыщет, кто взял бумер.
Акакий Акакиевич прибежал домой в совершенном беспорядке: волосы совершенно растрепались; бок и грудь и все брюки были в снегу. Поутру рано отправился он к следователю; но сказали, что спит; он пришел в десять - сказали опять: спит; он пришел в одиннадцать часов - сказали: да нет следователя дома; он в обеденное время - но охранники в прихожей никак не хотели пустить его и хотели непременно узнать, за каким делом и какая надобность привела и что такое случилось. Наконец Акакий Акакиевич показал характер и сказал наотрез, что ему нужно лично видеть самого следователя, что они не смеют его не допустить, что он пришел из департамента за казенным делом, а что вот как на них пожалуется, так вот тогда они увидят. Против этого охранники ничего не посмели сказать, и один из них пошел вызвать следователя. Следователь принял как-то чрезвычайно странно рассказ о грабительстве бумера. Вместо того чтобы обратить внимание на главный пункт дела, он стал расспрашивать Акакия Акакиевича: да почему он так поздно ехал, да не заходил ли он и не был ли в каком непорядочном доме, не принимал ли наркотики и не употреблял ли алкоголь. Акакий Акакиевич расстроился совершенно и вышел от него, сам не зная, возымеет ли надлежащий ход дело о бумере или нет. Весь этот день он не был в присутствии. На другой день он приехал весь бледный и на метро. От ходьбы по холодным петербургским улицам вмиг надуло ему в горло жабу, и добрался он домой, не в силах будучи сказать ни одного слова; весь распух и слег в постель. На другой же день обнаружилась у него сильная горячка. Благодаря великодушному вспомоществованию петербургского климата болезнь пошла быстрее, чем можно было ожидать, и когда явился доктор, то он, пощупавши пульс, ничего не нашелся сделать, как только прописать припарку, единственно уже для того, чтобы больной не остался без благодетельной помощи медицины; а впрочем, тут же объявил ему чрез полтора суток непременный капут.
Наконец бедный Акакий Акакиевич испустил дух.



© Максим Кононенко, 2004



< Во всякую фигню. > < В Пуговички. >
< Рецензии в Библиотеке Свенельда >
< Ваш личный донос о вышеизложенном в ФБР >
< Хрюкнуть в КГБ >

TopList
last modified 09.11.04