Илья Новак

Озноб
(Чертог сиял)


И вот стою, привалившись к шкафу, и слушаю похоронный звон в голове.

Непрерывный и болезненный - когда температура под сорок, у себя в голове еще и не такое услышишь. Как-то оно все навалилось одновременно, болезнь, небывалый мороз и отсутствие соседок...

Сделаю шаг по коридору, встану и опять к шкафу привалюсь. Уже аспирина принял целый килограмм, а все одно - на термометре лезет и лезет температура кверху и скоро, наверное, доберется до надписи "производство лаборатории медлабсбыт".

А перед этим меня так распирало от, гм, желания, что я готов был взорваться. В нижней своей части. Тут еще температура. Казалось бы, с болезнью должно отпустить, так нет! При нагревании, известное дело, все сущее под солнцем имеет свойство расширяться и даже, бывает, подниматься вверх. Вот она и поднялась. И ударила меня в голову. И в результате только закрою глаза, и сразу вижу их - соседок.

Эх, соседки! Я неженатый, но зато они у меня есть - трое. Первая, Cима, бизнесвумен, крутая, на красном джипе ездит. По командировкам. Часто. Но когда возвращается, я к ней захожу. Вторая, Лада, разведенная, вроде бы, и с ребенком - правда, я его так ни разу и не видел. Она сама заходит, когда ребенка уложит спать. И третья, Снежана, самая молодая, студентка. Бывает, я к ней захожу, бывает, она ко мне. С другими соседями в доме я незнаком. Да и есть ли они вообще?

Ну и вот - Сима уехала в командировку куда-то далеко, у Лады ребенок заболел, а у Снежаны экзамены скоро, она вся в учебе. И длится это уже неделю. А я, даже если дольше двух дней без общения, так такую взволнованность в организме испытываю, такой подъем, что... Вот странное дело, уже не подросток, гормональные всплески и интересные ночные видения в далеком прыщавом прошлом, но все равно: какой напор, какое непрерывное желание в теле! И соседки меня, конечно, в этом плане поддерживают. Не дают заскучать, закиснуть. Сколько себя помню, они у меня есть, соседки.

Тут в дверь позвонили. Я отвалился от шкафа, на подгибающихся ногах побрел по коридору и, долго ли, коротко ли, добрел до двери. Глядь в глазок - стоит на темной лестнице кто-то, а кто, не разобрать. Похлопал по стене, попал по выключателю, зажегся свет, тусклый и скучный, сорокаваттный. Отомкнул.

Стоит. Темно на лестнице, пялятся на меня из тьмы узкие глаза; серый плащ, бледная образина, оскал и рожки под черной банданой. Я отшатнулся, ухватившись за дверной косяк. Мелькнуло видение и сразу пропало, и увидел бабищу, высокую и дебелую, в грязном норковом манто, шерстяном платке и резиновых сапогах. В одной руке какие-то бумажки, в другой широкий плоский сверток. Шагнула она вперед и говорит низким и хриплым, но вполне человеческим голосом:

- Вы не пужайтесь. Это пятьдесят четвертая квартира?

Пятьдесят четвертая - не пятьдесят четвертая... хрен его знает. Сквозь разогретые сорокаградусной температурой сперматаксикозные пары просочилось удивление.

- А вы кто?

- Чего это - кто? - Она склоняет голову, словно разглядывая саму себя. - Почтальон, разве нет? Посылку вот принес.

Стою, обняв обеими руками дверной косяк, будто женщину.

- Какую посылку?

- Чего это - какую? Я же почтальон... посылка... - хрипло лепечет бабища... - Так далеко... трудно проникнуть сюда... меня заставили, и вот, принес... почтальон!

Какая-то странность в том, что она говорит, но я не могу врубиться, какая. Пожимаю плечами, а почтальонша подступает ко мне, протягивая бумажки.

- Я не должен возвращать это обратно! Не положено, меня не пустят! - Она тычет бумажки мне в недюжую грудь. - Распишитесь? Нет! - Чуть приседает и оглядывается в испуге, словно высматривая кого-то на темной лестнице. - Я сам поставлю за вас крестик. Вы согласны? Я согласен. Это отличная вещь, эта посылка, в сферитах нецах и кетер острога нет, противостояния кольца возникает в обнаженном искусстве ню, но последствия этологии в два приема дня нагнетание огня через промежуток неопределенности и некроз...

Короткое затемнение – и прихожу в себя, сидя в квартире под закрытой дверью, обхватив голову руками. Холодно, как холодно! Всю жизнь я мерзляк, всю жизнь меня сопровождает озноб.

Полно, да было ли что-нибудь? Почтальонша эта, которая - только теперь я понял - говорила о себе в мужском роде. Надо пойти, прилечь и забыться. Ну да, забудешься тут, когда только закроешь глаза, и сразу голые соседки мерещатся! Значит, не было дикой почтальонши? А вот проверить?

Открываю глаза - и что же, большой плоский сверток стоит, прислоненный к двери. Придется занести его в комнату и там поставить на пол, прислонив к стулу.

Зацепил свертком за дверь, и лоскут серой оберточной материи оторвался. Ой, как же мне холодно! Я вышел в прихожую, снял с вешалки всю одежду, которую смог ухватить за один присест, вернулся и бросил ее на пол рядом со свертком. Тут же лежала телефонная трубка. На мне уже были спортивные штаны, майка и шерстяная рубашка, и теперь я еще надел сверху свитер. Послюнявил палец и пригладил оторвавшийся лоскут. На бумаге был сургучный штамп и еще несколько чернильных. Два с латинскими буковками, а один даже с иероглифами. И пиктограмма - грустная рожица с рожками, под ней две скрещенные то ли ручки, то ли косточки, не разберешь. Чернила расплылись.

Меня опять знобить стало, и я натянул поверх свитера еще реглан. Почему мне всю жизнь холодно? Чуть что - сразу начинаю мерзнуть, даже летом на любом сквознячке: идет холод откуда-то изнутри, из груди... Собрался было выглянуть в окно, но потом передумал. Ничего там нет интересного. Одинокий дом на отшибе, голые склоны и голые черные ветки - вполне брейгелевский пейзаж, экзистенцианальный даже. И свет тут часто отключают, сбои, видите ли, у них в электричестве.

В прихожей погас свет.

Я привстал и пару раз щелкнул выключателем. Ничего.

Опять сел, приложил тыльную сторону ладони ко лбу. Лоб пылал. Обхватил себя за плечи, пытаясь унять озноб, потом выудил из кучи одежды шапку-ушанку и нахлобучил на голову. И угораздило же их всех троих, одновременно... Сима была в моей жизни всегда, теперь мне даже кажется, что с самого рождения. Лада со Снежаной появились позже. Они друг с другом хорошо знакомы, интересно, знают ли они, что все трое со мной... Лада намекала, что если ребенок покрепче заснет... да и Снежана обещала вырваться... Ну что за мысли лезут в голову?

Телефон зазвонил.

Трубка валялась рядом на полу, я взял ее и поднес к уху.

- Это ты?

Тихий женский шепот сквозь помехи. Мне показалось - говорит давешняя почтальонша, и я, если бы не озноб, подскочил бы до потолка. Но болезнь моя скрадывала эмоции и покрывала мозги тусклой пленкой, словно туго натягивая на них запотевший целлофановый пакет.

- Ты слышишь?

- Кто это? - спросил я.

Опять помехи, потом шепот:

- Это Сима.

И тут же я ее узнал.

- Ты откуда?

- У тебя кто-то есть? - шептала она, не слушая. - У меня тут какие-то всплески в ткани. К тебе что, прорвались оттуда? Отвечай!

- Что? - шептал я.

- Плохо слышно... Вот так, значит? Ну тогда ты жди, я скоро буду.

- Будешь? Как будешь? Ты где?

В трубке стихло - даже гудки - и я осторожно положил ее на пол. Как это она сейчас будет? Она ж в командировке, далеко. Или уже нет? Я представил себе стоящих в дверях респектабельную Симу в крутом прикиде, вечную домохозяйку Ладу в коротком дешевом халатике, Снежану, еще почти тинейджера, постоянно жующую резинку, в джинсах и рубашке на выпуск...

Мой взгляд уперся в посылку, на которой лоскут бумаги опять отклеился и свернулся спиралью, обнажив что-то темное... ночь уже, не разобрать. Только очень тускло отблескивали проникающим через окно слабым светом зеркальные дверцы шкафа. В этих дверцах моя темная фигура, тень среди теней, протянула руку к посылке. В разогретые температурой мозги какая-то мысль пыталась пробраться, да все никак не могла. Мысль о какой-то несообразности. Темная фигура на коленях приблизилась к плоскому свертку и потянула, отрывая, оберточную бумагу. Та отошла совсем, шелестя, упала на пол, как легкое платье с женщины, показав то, что было под ней, и одновременно я понял, в чем суть несообразности: звонил радиотелефон? Без электричества?

Темнота состоит из гудящих, снующих туда-сюда мушек. Когда я скольжу по ним взглядом, они принимают неверные очертания то стола, то стула, то дивана - размытыми силуэтами те выдвигаются из темноты, а когда взгляд уходит дальше, быстро отступают обратно и растворяются в темноте. Я тяну с дивана плед, накидываю на плечи и провожу пальцем по железному окладу. Хорошая рама. И зеркало тоже, наверное, хорошее, хотя в его нижнем углу не хватает тонкого клиновидного осколка. На раме барельеф: какие-то чудики вроде троллей, три обнаженные женщины с развевающимися волосами и большие снежинки вокруг них. В верхней части слово AMATERASU и стилизованное изображение солнца. Почему солнце? Зеркало ведь, кажется, символ луны?

Из туманной глубины зеркала придвигается мое лицо. Смутно вижу стул и диван позади себя. Все это время мысль о не вовремя зазвонившем телефоне маячит, пляшет на краю сознания, сквозь жаркий дрожащий туман глумливо корчится, показывает мне кулачок и строит рожки, пытаясь обратить на себя внимание. Но я ее игнорирую, потому что, кажется мне, этот вопрос не имеет ответа: когда на "базу" не поступает ток, обычный домашний радиотелефон просто не может зазвонить.

Озноб снова принимается за свое. Лоб покрывает испарина, мне очень холодно, очень хочется пить.

Я заматываю шею шарфом.

Еще больше, чем пить, хочется женщину. Я сглатываю, отчего за ушами скрипит - неприятно, гулко.

И прижимаюсь лбом к зеркалу.

Оно мерзлое, студеное, стылое…

Мне даже кажется, что лоб примерзает к нему, будто язык к железу на морозе. Ото лба прямо в голову, в мозг, бьет ледяная молния, трепещет в спазме сердце, будто что-то острое входит в него, я охаю и отшатываюсь, и зрение играет со мной несмешную шутку - словно от того места, где лоб касается зеркала, по амальгаме расходятся круги, но не по поверхности, в внутри той сумеречной комнаты, что отражается в нем. Волнуются силуэты дивана и кресла, идут рябью, но волнение это быстро затихает, и все становится спокойным, опять все тихо, только в отражении между диваном и стеной теперь сидит она и говорит:

- Как ты изменился.

Я повернулся очень медленно. Опять начало трясти, застучали зубы, и шапка сползла на глаза. Я пальцем подпихнул ее вверх и взглянул уже не на отражение.

Ребенок или девушка в легком платье сидела, прижав руки к груди. Темные волосы. Красивая, нет - не разберешь в темноте.

Обхватив себя за плечи, чувствуя неодолимое желание забиться куда-нибудь под диван или на антресоли, в дальнюю, темную, тихую нору, свернуться там, укутаться со всех сторон, с головой, замереть и заснуть, исчезнуть, раствориться в сонном тепле и безопасности - испытывая, говорю вам, это желание, я бочком-бочком подобрался к незнакомке.

- Ты забыл меня?

Все же никак невозможно было молчать все время, и я произнес:

- Ты кто?

Незнакомка подняла на меня глаза, и теперь стали видны темные круги под ними, запавшие щеки, искусанные воспаленные губы.

- Ты забыл? Даже меня?

Я пристально вглядывался в это лицо, не понимая, почему оно кажется мне

знакомым.

- Ты стал старым. Некрасивым. Холодным. Что они сделали с тобой?

Я придвинулся еще ближе, чувствуя, что впервые за много лет согреваюсь, словно от незнакомки исходит слабое, но ощутимое, трепетное и нежное тепло. Что-то начало выходить из моего сердца, даря облегчение, будто светлее стало в комнате и будто светилась незнакомка. Мимолетное поначалу ощущение тепла усилилось, озноб отступил... но лишь на миг - хлопнула дверь и, одна за другой, три женщины вошли в комнату, и холод разошелся от них.

Он отбросило меня к зеркалу, будто ударом ледяного кулака.

Упал на спину, головой возле зеркала, сотрясаемый дрожью. Сима склонилась над незнакомкой, Лада встала посреди комнаты, Снежана подошла ко мне. Снежинки кружились вокруг них.

Главное, что я заметил - они изменились сильно-то как! Сима стала будто выше ростом и тоньше. В постели со мной она и раньше не лежала, а как бы возлежала, с таким выражением лица, будто не просто дает соседу, а оделяет царицыной милостью заезжего в столицу провинциального боярина-безземельщика. А теперь лицо ее, всегда надменное, стало и вовсе величавым.

И Лада изменилась. Домашняя клуша, наседка, она теперь как-то насупилась, даже набычилась, если так можно сказать о женщине. Ну, как бы в себя ушла, и то, что там обнаружилось, было так гадко, что ей совсем не понравилось. Но вернуться обратно не было уже ни сил, ни желания, и она, мучаясь от отвращения, все равно оставалась внутри себя.

И Снежана, самая молодая из всех. Быстрая, подвижная, она теперь выглядела какой-то дерганой. Личико заострилось, движения стали нервными, а в глазках горячечный блеск.

- Почти теплый! - взвизгнула Снежана. - Надо, чтоб он опять остыл!

Сима взглянула на меня льдистыми голубыми глазами.

- Ну так остынь его.

Снежана метнулась ко мне и стала сдирать одежду, не расстегивая, а вырывая с мясом пуговицы. Вот сумасшедшая девка! Я, конечно, попробовал отбрыкнуться, да куда там. Ручки ее оказались на изумление быстрыми и сильными.

Шапка-ушанка полетела в одну сторону, плед в другую. Треснул, разрываясь на груди, свитер. Потом рубашка, майка, и руки вцепились в мои домашние спортивки.

Тут уж я стал возражать особенно резво и пинаться. Снежана кликнула Ладу, и та, задрав подол, уселась мне на колени. А снежинки кружились вокруг них все быстрее и быстрее.

И пока эти двое раздевали меня, Сима шагнула ближе к сжавшейся в углу незнакомке, и между ними, слышу, происходит такой разговор:

- Зачем ты пришла? Как смогла проникнуть сюда?

- Я долго искала, где вы спрятались. Со своими сестрами ты его убиваешь.

- Мы не убиваем. Теперь он просто наш. Уже долгие годы наш.

- Он мой. И он может еще проснуться, ожить. Но вы не даете ему сделать это.

- Он сыт, он удовлетворен. Он всегда удовлетворен.

- Вы насыщаете его тело своими телами, но вы замораживаете его дух, Царица.

- Так ты надеялась опять согреть? Осколок уже почти погрузился, и когда он погрузится совсем, ничего не сможет помешать. Что ж, теперь придется провести глубокую операцию. Сестры!

А меня тем временем раздели, и я лежал уже совсем без одежды. Холодно было, вроде я голый на айсберге. Тело сотрясала дрожь, я чувствовал, как ледяные руки касаются кожи, и она становится хрусткой и ломкой, будто свежий наст. Сидящая в ногах Лада хлопала ладонью меня по мошонке, вымораживая пах до самого позвоночника. А Снежана вдруг наклонилась и поцеловала меня в грудь.

Она резко наклонилась и поцеловала меня в левую половину груди. Словно большая сосулька стремительно опустилась сверху, пробила грудь и проникла в легкие. Я увидел, как расходится кожа и как снежинки падают сквозь рану. Я взвыл, выгнулся дугой и все же сумел сбросить Ладу со своих ног. Они со Снежаной встали и шагнули к Симе, а я рывком перевернулся на бок. И увидел их всех в зеркале.

Нельзя смотреть в разбитое зеркало. Там не было комнаты, вместо нее ледяная пещера, не пещера - дворцовый чертог. Словно откуда-то из-за кулис звучала громкая, холодная музыка, хрустальный звон лир, певучие трели флейт и рокот барабанов. Ковры из пушистого снега на полу и стенах, в ледяных подсвечниках холодным огнем горят ледяные свечи, и посреди блистающего великолепия стоит огромное ледяное зеркало, в котором отражается темная комната, диван и стул, рядом с которым лежу я.

На белом ковре возле зеркала лежал юноша и рассматривал меня в отражении.

Не было трех женщин, были Зима, Лед и Снег, и стояли они над единственным цветным пятном во всем этом белоснежном пространстве - незнакомкой. Та приподнималась, и видно было, что еле уловимая призрачная дымка, дрожащее марево тепла все еще исходит от нее. Царица и ее младшие сестры, стараясь не попадать в это теплое облако, подняли руки. Взвихрились снежинки и окутали незнакомку.

Пятно разных цветов начало съеживаться, исчезая.

Я лежал здесь - и я лежал там - но все же я был здесь - не юноша перед ледяным зеркалом в зале ледяного дворца - нет, я был здесь, в этой комнате, а не там, в зеркале, я смотрел на трех женщин, склонившихся над четвертой, которая уже умирала, а не на Зиму, Лед и Снег и облако бушующих снежинок, почти скрывших пятно теплых цветов и незнакомку.

Тот остаток тепла, который еще сохранился во мне, улетучивался через разверстую, широкую рану в груди. Я видел покрытые изморозью легкие и видел свое сердце - еще пульсирующий комок, единственное, что пока двигалось в сияющем ледяном чертоге, которым стало мое тело.

И я видел его.

Тонкий клиновидный осколок в своем сердце.

Вот оно! Вот почему озноб был моим постоянным спутником. Сима, Снежана и Лада лишь поддерживали холод чувств, который на самом деле шел из моего сердца. Я видел, как осколок медленно погружается в него.

Незнакомка, моя сестра, имя которой я уже почти вспомнил, умирала. Стужа обволокла ее тело и стянулась тонкой стеклянной пленкой, кожа под ней побелела и ссохлась.

Она лежала, протянув ко мне руку, пыталась сказать что-то, беззвучно шевеля губами. Я вглядывался, стараясь понять ее. Губы шевелились. Я приподнял руку. Губы шевелились, но все еще беззвучно, тихо шелестел, покрывая тело, снег, и в зеркале, в ледяном чертоге кипела снежная буря. Чертог сиял; среди белых вихрей, целиком уже скрывших теплое цветное пятно, медленно кружились Зима, Снег и Лед.

Они танцевали под звуки холодной музыки в ледяном сердце мира, в моем сердце, куда уже почти погрузился осколок, и я наконец смог поднять руку и коснулся пальцами своего сердца.

Вот тогда я и вспомнил, кто она и кто я. Ее имя и свое имя. Пальцы коснулись осколка и тонкий, пронзительный звон разнесся по комнате и по ледяному дворцу.

Зима, Лед и Снег повернулись, взглянули на меня - на юношу возле огромного зеркала - и Царица выкрикнула что-то повелительное. Лед и Снег бросились к юноше, а лицо того, все это время бесстрастное, исказилось болью. Он медленно вытянул из груди тонкий осколок и поднес его к лицу, рассматривая. На пушистый снежный ковер капнула кровь.

В снежной буре, в клокочущих воронках белых смерчей, Лед и Снег бежали к нему, а позади них шла Царица Зима. Юноша повернулся, недоуменно оглядываясь, и взгляд его упал на зеркало.

Увидев это, Царица закричала, испуганно и предостерегающе. Ее сестры были уже близко, когда юноша, растерянно хмурясь, вставил осколок в зеркало.

Зеркало налилось сияющим светом и лопнуло.

Хлопок, звон, я вижу, что стою на четвереньках, и что сквозь разбившееся окно, приподнимая, как парус, штору, вместе с ветром и снегом течет широкий поток света. Он теплый, теплый, и в этом свете растворяются, извиваясь и корчась, три фигуры, а четвертая протягивает мне руку, за которую я хватаюсь в испуге. В пустой раме уже нет ледяного чертога, в груди тепло, сквозь пелену проступают очертания зеленых холмов под синим небом и видны черепичные крыши, домики городка, маленького и тихого, приютившегося между холмами, и желтая дорога, вьющаяся в его сторону. Я ошибаюсь, или по ней действительно, держась за руки, идут две фигуры?

© Илья Новак, 2003



< Во Всякую Фигню. > < В Пуговички. >

TopList
last modified 29.05.03