Этгар Керет
Азъесмь
(четыре рассказа из книги)




Этгар Керет родился в Тель-Авиве в 1967 году. Является бесспорным кумиром израильской читающей молодежи, которая видит в нем автора, способного выразить ее мировоззрение. Многочисленные попытки молодых литераторов имитировать его уникальный авторский стиль лишний раз доказывают его популярность. Один из ведущих литературных критиков Израиля Ниссим Кальдерон назвал Керета "Амосом Озом своего поколения", сравнив автора с нобелевским лауреатом. Ведущая израильская ежедневная газета "Едиот Ахронот" назвала книгу Керета "Лагерь Киссинджера" в числе пятидесяти самых значимых произведений ивритской литературы за все время ее существования. Все книги Керета становились бестселлерами; каждый из его четырех сборников был награжден "Платиновой медалью" израильской ассоциации книгоиздателей - за преодоление планки в 40000 проданных экземпляров (исключительно высокий результат для страны масштаба Израиля). Керет был награжден Государственной премией в области литературы и премией Министерства культуры в области кино. Переводы его книг вызывали неизменный восторг критиков по всему миру. Керет преподает на факультете кино в Тель-Авивском университете. Его фильм "На глубину кожи" получил израильский "Оскар" и был награжден многочисленными призами на разнообразных международных кинофестивалях. Его рассказы легли в основу почти пятидесяти короткометражных фильмов, один из которых получил American MTV Prize в категории "Лучший анимационный фильм" в 1998 году.
"Азъесмь", четвертая книга известного израильского писателя Этгара Керета (р. 1967) - впервые на русском языке. Напечатанное ниже - малая часть книги.



ТОЛСТЯЧОК

Удивлен? Конечно, я был удивлен. Встречаешь девушку. Первое свидание, второе, там ресторан, тут кино, всегда дневные сеансы. Дело доходит до секса, секс превосходный, чувства со временем тоже приходят. И вот в один прекрасный день она является к тебе в слезах, а ты обнимаешь ее и говоришь — успокойся, все в порядке, а она отвечает, что больше так не может, что у нее есть тайна, не просто тайна — нечто ужасное, проклятье, то, о чем она хотела сообщить тебе с самого начала, но не могла набраться мужества. Эта штука давит на нее, как две тонны кирпичей. И она обязана тебе рассказать, просто обязана — но ей ясно, что в ту самую секунду, когда она тебе откроется, ты ее бросишь и будешь прав. И она немедленно снова начинает плакать. “Я тебя не брошу, — говоришь ты, — не брошу, я тебя люблю”. Может, с виду ты взволнован, но самом деле нет, а даже если да — то из-за ее слез, а не из-за тайны. Ты уже знаешь по собственному опыту, что все эти секреты, из-за которых женщины едят себя поедом, чаще всего сводятся к случайному сексу с каким-нибудь животным, или родственником, или с кем-нибудь, кто заплатил за это деньги. “Я шлюха”, — всегда говорят они под конец, а ты обнимаешь их и говоришь: “Ты нет, ты нет”, или: “Шшшшш…” — если они продолжают плакать. “Это действительно ужасно”, — уверяет она, как будто поймала тебя на невозмутимости, которую ты так пытаешься скрыть. “Пока ты прячешь это внутри, оно, может быть, и звучит ужасно, — говоришь ей ты, — но это из-за акустики. Ты увидишь, вот скажешь вслух — и все сразу окажется менее ужасно”. Она почти верит, колеблется секунду и говорит: “Если бы я тебе сказала, что по ночам превращаюсь в низенького толстого мужчину, без шеи, с золотым кольцом на мизинце, — ты бы и тогда продолжал меня любить?” И ты говоришь — конечно. А что ты еще скажешь — “нет”? Она просто экзаменует тебя, а ты любишь ее безоговорочно и при этом всегда прекрасно сдавал экзамены. И действительно, как только ты ей это говоришь, она тает, и вы начинаете трахаться, прямо в гостиной. И потом вы лежите в обнимку, и она плачет от облегчения, и ты тоже плачешь, бог знает от чего. И — нет, она не встает и не уходит, как всегда. Она остается у тебя ночевать. И ты лежишь в кровати без сна, смотришь на ее прекрасное тело, на заходящее солнце за окном, на месяц, внезапно выскочивший как бы из ниоткуда, на серебряный свет, скользящий по ее телу; ты гладишь пушок у нее на спине. И буквально через пять минут ты обнаруживаешь в кровати рядом с собой толстенького коротышку. И этот коротышка встает, улыбается тебе, смущенно одевается. Он выходит из комнаты, а ты — за ним, и вот он уже в гостиной, нажимает толстенькими пальцами на кнопки пульта, смотрит спорт по телевизору. Футбол, “Лигу чемпионов”. Когда мажут, он ругается, а когда забивают гол, он вскакивает и делает волну. После игры он сообщает тебе, что у него сухо во рту и пусто в животе. Ему бы хотелось сэндвич, по возможности с курицей, но и с говядиной тоже ничего. И ты садишься с ним в машину и едешь в какой-то ресторан, который он знает в Азуре. Новое положение вещей тебя нервирует, очень нервирует, но ты совершенно не знаешь, что делать, твои центры принятия решений парализованы. Ты, как робот, переключашь скорости, когда вы съезжаете на Аялон, а он сидит на соседнем сиденье, выстукивает ритм золотым кольцом на мизинце, и на светофоре около Бейт Дагон открывает окно, подмигивает тебе и кричит какой-то голосующей солдатке: “Зайка, хочешь, мы тебя погрузим сзади, как козу?” Потом в Азуре ты ешь с ним мясо, пока у тебя чуть не лопается живот, а он наслаждается каждым кусочком, смеется, как младенец. И все время ты говоришь себе, что это всего лишь сон — странный сон, что да то да, но ты вот-вот очнешься.

По дороге обратно ты спрашиваешь, где его высадить, а он делает вид, что не слышал, но выглядит очень несчастным. В конце концов ты понимаешь, что привез его назад к себе домой. Уже почти три. “Я иду спать”, — говоришь ты, и он машет тебе рукой с пуфа и продолжает смотреть канал мод. Утром ты просыпаешься разбитым, с побаливающим животом, а она в гостиной, все еще дремлет. Но пока ты принимаешь душ, она встает. Она виновато обнимает тебя, а ты слишком смущен, чтобы обсуждать все это. Время идет, а вы по-прежнему вместе. Секс все лучше и лучше, она уже не так юна, как прежде, да и ты тоже, и вдруг ты ловишь себя на разговорах о ребенке. А ночью вы с толстячком оттягиваетесь, как ты в еще никогда не оттягивался. Раньше ты не знал даже названий тех ресторанов и клубов, куда он тебя водит, и там вы танцуете вместе на столах и бьете тарелки, как будто это последний день вашей жизни. Он очень славный, этот толстячок, грубоватый, правда, в основном с женщинами. Иногда он отпускает такие замечания, что ты не знаешь, куда глаза девать. Но в остальном с ним очень по кайфу. Когда вы только познакомились, ты не слишком интересовался футболом, а сейчас уже знаешь все команды. И каждый раз, когда команда, за которую вы болеете, побеждает, ты чувствуешь себя так, будто загадал желание и оно сбылось, а это такое редкое чувство, особенно для типа вроде тебя, который сам никогда не знает, чего хочет. Таким образом, каждую ночь ты устало засыпаешь рядом с ним под матч аргентинской лиги, а утром снова просыпаешься рядом с красивой и понимающей женщиной, которую тоже любишь до боли.

 

УДОВОЛЬСТВИЕ

К концу первой трети года Лиам Гузник уже был самым высоким парнем в классе, а может, и во всей параллели. Кроме того, у него был новый гоночный велосипед, лохматый пес-коротышка с глазами старика в больничной очереди, подружка из класса, которая не хотела целоваться в губы, но давала потрогать еще не появившиеся сиськи, и табель со всеми четверками, кроме “устной Торы”, да и то лишь потому, что училка была сука. Словом, Лиаму было не на что жаловаться, а родители его так буквально лопались от удовольствия. Стоило вам их встретить, как они начинали разводить майсы о своем преуспевающем сыночке. А люди, как и положено людям, поддакивали им со смесью скуки и искреннего уважения, и говорили: “Какой он молодец, господин/госпожа Гузник, ну просто молодец!” Но на самом деле важно совсем не то, что люди говорят тебе в лицо. Важно то, что они говорят у тебя за спиной. А за спиной, когда заходила речь об Ихиэле и Хaлине Гузник, люди в первую очередь говорили, что они всё уменьшаются и уменьшаются в размерах. За одну зиму, кажется, потеряли как минимум по пятнадцать сантиметров на каждого. Госпожа Гузник, когда-то считавшаяся рослой, сейчас с трудом доставала в супермаркете до полки с кукурузными хлопьями, да и Ихиэль, когда-то бывший аж под метр восемьдесят, уже до упора приблизил сидение машины, чтобы доставать до педали газа. Ничего хорошего, а особенно все это бросается в глаза на фоне их выдающегося сына, который еще только в четвертом классе, а уже перерос мамочку на целую голову.

Каждый вторник после обеда Лиам отправлялся с отцом на школьную площадку играть в баскетбол. Папа всегда побеждал Лиама, потому что был и умным, и высоким. “На протяжении всей истории евреи считались умным, но очень низкорослым народом, — любил он объяснять Лиаму, показывая, как попадать в сетку. — А уж если раз в пятьдесят лет и родится какой здоровый лоб, то он всегда оказывается уж таким пнем, что ему нельзя даже объяснить, что такое “полушаг””. Лиаму же как раз можно было объяснить, и с каждой неделей он играл все лучше и лучше. А в последнее время, с тех пор, как его отец уменьшился, они стали играть на равных. “Ты еще будешь большим игроком, как Тинхум Коэн-Минц, только без очков”. Лиам очень гордился такими похвалами, хотя ни разу в жизни не видел этого Коэн-Минца в игре. Но больше всего Лиам был напуган. Напуган тем, как уменьшаются его родители. “Может, так оно со всеми родителями, — пытался он время от времени утешать себя вслух, — и уже в будущем году мы будем проходить это по природоведению”. Но в глубине души он знал: тут что-то не так. Особенно когда Яара, которой он пять месяцев назад предложил стать его девушкой и которая согласилась, поклялась ему на Торе, что ее собственные родители с самого ее детства оставались более или менее одного размера. Если честно, он хотел с ними об этом поговорить, но чувствовал, что есть вещи, о которых лучше не заговаривать. Например, у Яары было немного светлых волосков на щеках, вроде бородки, и Лиам всегда делал вид, что их не замечает, потому что думал, она может и сама о них не знать, а если ей сказать, она только зря расстроится. Может, и с его родителями все обстоит так же. Или даже если они знают, они все равно рады, что он не обращает внимания. Так все и продолжалось до конца Пасхальной недели. Родители Лиама все уменьшались и уменьшались, а он по-прежнему вел себя, как ни в чем не бывало. Если честно, никто бы ни до чего и не докопался, если бы не Зайде.

Еще совсем маленьким щенком пес Лиама всегда тянулся к старикам. Из-за этого он больше всего любил прогулки в парк Царя Давида, где толклись все старики из домов престарелых. Зайде мог часами сидеть рядом с ними и слушать их долгие истории. Они же и дали ему имя Зайде, которое он сам предпочитал исходному “Джимми”, как его назвали в собачьем приюте. Среди всех стариков Зайде больше всего любил одного чудака в кепке, который говорил с ним на идиш и кормил кровяной колбасой. Лиаму этот старик тоже нравился. Уже при первом знакомстве старик заставил Лиама поклясться, что тот никогда не войдет с Зайде в лифт, потому что, по словам старика, собаки неспособны усвоить идею лифта, и тот факт, что они входят в какую-то комнату в одном месте, а когда двери снова открывают, они уже в другом месте, нарушает их уверенность в себе и их чувство пространства, и вообще страшно их унижает. Лиаму он не предлагал кровяную колбасу, но баловал его драже и золотыми шоколадными медальками. Видимо, этот старик умер или переехал в другой дом престарелых, потому что больше он им в парке не встречался. Иногда Зайде с лаем бросался за каким-нибудь относительно похожим стариком, тихонько скулил, обнаружив свою ошибку — и все. В один прекрасный день, после Пасхи, Лиам вернулся из школы злой, и, погуляв с Зайде, поленился идти пешком по лестнице и завел его в лифт. Он чувствовал себя немного виноватым, когда нажал на кнопку “4”, но про себя подумал, что тот старик уже все равно умер, а это гарантированно освобождает от любой клятвы. Когда двери открылись, Зайде выглянул наружу, вернулся в лифт, тихонько зарычал и потерял сознание. Недолго думая, перепуганные Лиам и его родители бросились к дежурному ветеринару.

Относительно собаки ветеринар их успокоил. Но только этот ветеринар был не простым ветеринаром. Он был семейным врачом и гинекологом из Южной Америки, и на каком-то жизненном этапе по личным причинам решил перейти на лечение животных. Ему хватило одного взгляда, чтобы распознать у Гузников редкую семейную болезнь, в результате которой Лиам будет расти все выше и выше, — но за счет своих родителей. “Никаких вариантов, — разъяснил ветеринар. — Каждый сантиметр, который мальчик прибавит, убавится у родителей”. “Эта болезнь, — прохрипел Лиам, — когда она прекращается?” “Прекращается? — ветеринар попытался скрыть сострадание за тяжелым аргентинским акцентом. — Только после исчезновения родителей”.

Всю дорогу домой Лиам плакал, а родители пытались его успокоить. Странное дело, ожидающая их ужасная судьба совсем их не волновала. Наоборот, казалось, они получают от этого некоторое удовольствие. “Многие родители умерли бы за то, чтобы всем пожертвовать для своих детей, — объяснила ему мама, когда он уже лежал в постели. — Но не у всех есть шанс. Знаешь, каково быть, скажем, тетей Рутке, и видеть, что твой сын вырос глупым и бездарным недоростком, совсем как его папа, и не иметь возможности ничего сделать? Ну да, в конце мы исчезнем, — ну и что? Все равно в конце все умирают, а мы с твоим папой — мы даже не умрем, а просто исчезнем”.

На следующее утро Лиам пошел в школу без особой охоты, и на уроке “устной Торы” снова вылетел из класса. Он сидел на ступеньках возле спортзала и жалел себя, и тут ему в голову пришла идея: если каждый сантиметр его роста идет за счет родителей, то он может спасти их, просто-напросто перестав расти! Лиам поспешил в кабинет медсестры и с невинным видом попросил всю имеющуюся информацию по теме. Из буклетов, которые ему сунули в руку, Лиам узнал, что если он хочет дать росту настоящий бой, он должен много курить, мало и беспорядочно есть, еще меньше спать, и желательно — просыпаться как можно позже.

Сэндвич, которым он планировал перекусить на большой перемене, Лиам отдал Шири, толстенькой симпатичной девочке из далет-два. К еде, которую ему давали, он старался едва прикасаться, а чтобы никто ничего не заподозрил, отдавал мясо и десерты своему верному псу, в ожидании смотревшему на него из-под стола печальными глазами. Со сном все устроилось само собой, потому что со дня встречи с ветеринаром он все равно был не в состоянии проспать больше десяти минут — какой-нибудь кошмарный сон, полный чувства вины, немедленно его будил. Оставались только сигареты. Он выкуривал две пачки “Ноблеса” в день. Две целых пачки, и ни одной сигаретой меньше. Его глаза покраснели, во рту поселилась горечь, а еще он начал кашлять старческим кашлем, но ни разу не подумал бросить.

Через год с небольшим на церемонии вручения табелей Саси Золотницкий и Яиш Самара уже были выше него. Яиш, кроме того, стал новым парнем Яары, которая бросила Лиама из-за плохого запаха изо рта. Да и в целом общественный статус Лиама за этот год несколько пошатнулся. Сказать правду, дети его просто изводили, говорили, что его хронический кашель действует им на нервы, а кроме того, он стал хуже учиться и хуже играть в баскетбол. Только Шири все еще была готова с ним общаться, — сначала он понравился ей из-за сэндвичей, а потом из-за характера и многого другого, и они проводили вместе долгие часы, разговаривая о таких вещах, о каких он никогда не говорил с Яарой.

Родители Лиама остановились на росте в пятнадцать сантиметров, и когда врач это подтвердил, Лиам даже попытался бросить курить, но не смог. Он ходил к специалисту по иглоукалыванию и к одному гипнотизеру, и оба сказали, что проблема у него в основном с избалованностью и слабым характером, но Шири, которой как раз нравился запах сигарет, утешила его и сказала, что это совершенно не имеет значения.

По субботам Лиам сажал родителей в карман рубашки и ехал с ними кататься на велосипеде. Он ехал достаточно медленно, чтобы толстенький Зайде успевал бежать за ними следом, а когда родители в кармане начинали ссориться или просто надоедали друг другу, он переносил одного из них в другой карман. Однажды к ним даже присоединилась Шири, они доехали до Национального парка и устроили там настоящий пикник. А по дороге домой, когда они остановились полюбоваться закатом, папа Лиама громко прошептал ему из кармана: “Поцелуй ее, поцелуй ее!”, и это было немножко стыдно. Лиам сразу попытался сменить тему и заговорил с Шири о солнце, — какое оно горячее и большое и все такое прочее, пока не спустился вечер и его родители не уснули глубоко-глубоко в карманах. А когда у него закончились все истории про солнце и они уже почти дошли до самого дома Шири, он рассказал ей про луну и про звезды и про их влияние друг на друга, а когда закончились и эти истории, он закашлялся и умолк. И Шири сказала: “Поцелуй меня”, и он ее поцеловал. “Молодец, сын!” — услышал он папин шепот из глубин кармана и понял, что его чувствительная мама толкает папу в бок и плачет тихими слезами радости.

 

МЫСЛЬ В ФОРМЕ РАССКАЗА

Это рассказ о людях, которые когда-то жили на Луне. Сегодня там уже никого нет, но еще несколько лет назад Луна была битком забита. Люди на Луне считали, что они совершенно особенные люди, потому что им удавалось придавать своим мыслям какую угодно форму: форму кастрюли или форму стола, или даже форму брюк “клеш”. Так что им удавалось дарить своим подругам по-настоящему оригинальные подарки, вроде мысли о любви в форме кофейной чашки или мысли о верности в форме вазы.

Эти тщательно вылепленные мысли действительно производили сильное впечатление. Но со временем лунные люди пришли к некоторому негласному соглашению касательно того, как должна выглядеть каждая мысль. Мысль о материнской любви всегда имела форму занавески, мысли же об отцовской любви придавали форму пепельницы. Так что в какой бы дом ты ни пришел, можно было заранее угадать, какие мысли и какой формы будут аккуратно сложены на журнальном столике в гостиной. На всей Луне был только один человек, придававший своим мыслям особую форму, — это был молодой, странноватый парень, которого почти все время мучили жизненно важные и оттого тревожные вопросы. Главная мысль, крутившаяся у него в голове, была о том, что у каждого человека есть хотя бы одна уникальная мысль, похожая только на него и на самое себя, — мысль, обладающая цветом, объемом и содержанием, какие может вообразить себе только этот человек.

Он мечтал построить космический корабль, покрутиться на нем по Вселенной и собрать все уникальные мысли. Он не ходил на тусовки и не развлекался, а время тратил только на постройку космического корабля. Для этого он создал двигатель в форме мысли о любознательности и систему зажигания, сделанную из здравого смысла. Это было только начало. Он добавил еще массу сложных мыслей, призванных помочь ему вести корабль и выжить в открытом космосе. Вот только его соседи, наблюдавшие за ним во время работы, видели, что он все время ошибается, потому что только человек, совсем ни в чем не разбирающийся, мог создать мысль о любопытстве в форме двигателя, в то время как совершенно ясно, что такая мысль должна иметь форму микроскопа, не говоря уже о мысли о здравом смысле, которая, чтобы не выглядеть безвкусно, должна иметь форму полки. Они пытались ему объяснить, но он их совершенно не слушал. Его стремление найти все подлинные мысли во Вселенной буквально заставило его изменить хорошему вкусу, чтобы не сказать — здравому смыслу.

В одну прекрасную ночь, пока юноша спал, несколько его лунных соседей собрались и из жалости к нему разобрали почти готовый космический корабль на составляющие мысли и упорядочили их заново. Когда молодой человек проснулся утром, он обнаружил полки, вазы, термосы и микроскопы на том месте, где стоял корабль. Всю эту кучу венчала мысль о сострадании по поводу его умершей собаки — ей была придана форма вышитой скатерти. Такой сюрприз совсем не порадовал молодого человека. Вместо того, чтобы сказать “спасибо”, он впал в бешенство и начал ломать вещи в припадке безумия. Потрясенные лунные люди за ним наблюдали. Они терпеть не могли приступов бешенства. Луна, как известно, является небесным телом с очень слабой силой притяжения. Чем меньше сила притяжения планеты, тем больше она зависит от порядка и смысла, потому что любому предмету хватает малейшего толчка, чтобы потерять равновесие. Если же всякий, кто слегка расстроен, начнет впадать в бешенство, это просто закончится катастрофой. Когда в конце концов стало ясно, что молодой человек не собирается успокаиваться, у людей не осталось выбора, и им пришлось задуматься, как его остановить. Тогда им пришла в голову одна общая мысль об одиночестве, размером три на три. Они создали ее в форме темницы, с очень низким потолком, и посадили молодого человека внутрь. И каждый раз, когда он случайно прикасался к одному из прутьев решетки, его било холодом, напоминающим о его собственном одиночестве.

В этой-то камере он и создал себе последнюю мысль — мысль об отчаянии в форме веревки, — завязал петлю и повесился. Люди на Луне пришли в восторг при мысли о веревке отчаяния с петлей на конце, сразу же создали себе собственные мысли отчаяния и затянули их у себя на шее. Так все люди на Луне и вымерли, осталась только темница одиночества. Правда, через несколько лет она тоже развалилась от космических бурь.

Когда на Луну спустился первый космический корабль, астронавты никого не нашли — обнаружился только миллион ям. Вначале космонавты думали, что эти ямы — древние могилы людей, когда-то живших на Луне. Но при проверке выяснилось, что ямы были просто мыслями ни о чем.

 

ВТОРАЯ ПОПЫТКА

На первый взгляд речь шла всего-навсего об очередном виде услуг. Новаторская, революционная, чудовищная — называйте ее как угодно, но, по большому счету, “Вторая попытка” оказалась самым успешным коммерческим проектом двадцать первого века. В отличие от большинства великих идей, почти всегда простых, идея “Второй Попытки” была чуть сложнее. “Вторая Попытка” позволяла всякому, кто ее приобретал, вернуться к одному из распутий в своей жизни и двинуться оттуда не одной дорогой, а двумя. Ты не знаешь, сделать аборт и бросить своего друга или выйти замуж и создать с ним семью? Не уверен, стоит ли переезжать работать за границу или продолжать, как есть, у папы в фирме? Теперь можно сделать и то, и другое. Как это работает? Смотри: ты подходишь к самому важному распутью в своей жизни и не можешь принять решение? Заходишь в ближайшее отделение “Второй Попытки” и сообщаешь им все подробности своей дилеммы. После этого ты выбираешь одну из двух опций по своему разумению и живешь дальше. Не беспокойся, второй вариант, тот, который ты не выбрал, никуда не делся. Он бежит на одном из компьютеров “Если-Бы-Я-Только” (зарегистрированный товарный знак) при тщательном учете всех данных. Когда ты проживаешь свою жизнь целиком, тело твое переносится в один из залов “Пути-Который-Ты-Не-Выбрал” (тоже зарегистрированный товарный знак), где вся информация в реальном времени поступает в твой мозг, в котором жизнь поддерживается с помощью уникального биоэлектронного процесса, разработанного специально для этих целей. Таким образом, твой мозг может точь-в-точь прожить ту, другую жизнь, которую могли бы прожить вы.

Мири или Шири?

Хири или Бири?

Светлое будущее или харакири?

Дочь или собака?

Свой или приемный?

Бегство на Майами — или отдых скромный?

Все, что пожелал ты, то и получил!

С нами рыбку ты поймал и ног не замочил!

Красота! Нет, честное слово, безо всякого ехидства, просто красота! Очень редко изобретения действительно соответствуют человеческим нуждам. 99% из них — просто уродливая комбинация агрессивного маркетинга и слабого потребительского характера. А “Вторая Попытка”, без сомнений, входит в оставшийся один процент — значительный, эффективный, но какое отношение все это имеет к Орену? Наш Орен шел по жизни прямо, как по линеечке, быстро, как пуля, без отступлений, без запинок, — по крайней мере, до сих пор. А вот папа Орена — это уже совсем другая история. Папа Орена не только взял “Вторую Попытку” — он еще и ни на секунду не переставал об этом говорить. “Если бы не эта чертова “Вторая Попытка”, я бы никогда, ты слышишь, никогда в жизни не женился на твоей мерзкой матери, — говорил он Орену по крайней мере раз в день. — Клянусь тебе, мне хочется всадить себе пулю в лоб, лишь бы уже добраться до “Пути-Который-Ты-Не-Выбрал””. (Кстати, пуля в лоб в прямом смысле слова — это очень неудачный вариант. “Вторая попытка” никоим образом не несет ответственности в случае нанесения серьезных повреждений коре головного мозга.) Орен знал, что папа говорит не слишком серьезно, и надеялся, что мама тоже это понимает, но от папино поведение все равно было обидным. “Если бы вместо этого он взял “Вторую попытку” из-за моего рождения, — пытался утешить ее Орен, — он бы и это пережевывал: “Я бы засадил себе пулю в лоб, лишь бы только прожить жизнь еще раз без этого эгоистичного ребенка, который даже заупокойную молитву надо мной не прочтет, если я завтра умру”. Ты же знаешь папу, это не имеет к тебе отношения”.

На самом же деле его мама и вправду взяла “Вторую попытку” в связи с его рождением, но у нее хватало скрытности, чтобы никогда ему об этом не рассказать. В ее случае “Путь-Который-Вы-Не-Выбрали”, привел бы ее к быстрому разводу, успешному деловому начинанию и счастливому второму браку. Не беда, ей еще доведется прожить и эту жизнь.

Орен всегда любил полных, смуглых женщин с большой грудью и толстыми губами. А Мика, очень и очень, кстати, красивая, выглядела совсем наоборот: худая, плоская, как доска, с губами толщиной в кредитную карточку. Но любовь, как говорят, слепа, и Орен влюбился. Перед свадьбой они не взяли “Вторую попытку”. Не взяли и перед тем, как родились близнецы. Орен принципиально от этого отказывался, говорил, что человек должен брать на себя ответственность за свои решения. А Мика давно потратила свою “Вторую попытку” на предыдущего парня, от чьего предложения выйти замуж отказалась в реальной жизни. Мысль о том, что после смерти она проведет жизнь с другим мужчиной, немало огорчала Орена, но она же сделала его амбициознее, а желание чувствовать, что он оказался правильным выбором, заставило быть по-настоящему хорошим мужем.

Много лет спустя, в один из пасхальных вечеров, через полгода после того, как Мика завершила свою первую попытку и оставила Орена одного, внуки спросили его, какой была его “Вторая попытка”. И он сказал, что у него такой не было. Они ему не поверили. “Дедушка — врунишка! — закричали они. — Дедушка стесняется!” После этого они украли афикоман, а он сделал вид, что не находит его, и открыли дверь Элиягу, который так и не пришел. К тому времени люди уже почти перестали пользоваться услугами “Второй попытки”, перешли на систему “Один Из Трех” (зарегистрированный торговый знак), предлагавшую еще и третью любопытную дорогу, которой можно пройти без всякой дополнительной платы.

Лучше три журавля в руках, чем две синицы в небе. Приходите в “Один Из Трех”, и после вас — хоть потоп!

© Этгар Керет, 2004

© перевод Линор Горалик, 2004



< Во всякую фигню. > < В Пуговички. >
< Рецензии в Библиотеке Свенельда >
< Ваш личный донос о вышеизложенном в ФБР >
< Хрюкнуть в КГБ >

TopList
last modified 03.11.04