Станислав Соловьев
Как накормить Карла?



- Я хочу есть, - сказал Карл. Его глаза светились задумчивой смертью, его рот был клоакой змей, пальцы паучьей прытью входили в мой мозг, последнее мое воспоминание - забвение... Урбион полон шпионов времени. Хроношпионы. Они везде. Они проникают всюду - холодные безжизненные тела с самозабвенными лицами Великих Ослиц. Папа Урибион постановил отнимать прошлое и настоящее, и хроношпионы, смеющиеся белесыми беззубыми ртами, следовали за нами, вытягивали носы и вбирали аромат прошедшего. Говорят, сменилось не одно поколение Осколочных, прежде чем урбионцы поняли, что происходит. Но ничего не сделали - их разъединила тьма. Все одето в черное и красное, все сочится серой слизью Перечеркнутых Эпох. Мне девять лет, я смеюсь над расколотым зеркалом, но когда просыпаюсь осенним ранним утром, мне шестьдесят, и ничто меня не радует, и слава Урбиону - ничто не печалит. Когда появился Карл, мне было тридцать. Кто скажет, какой сегодня день, и какой год, если Папа Урбион отменил смену сезонов и запретил часы?.. Часто мы вставали на закате щупать мокрыми руками пыльные куски стен, и ощущали - не кожей, нет, утраченным прошлым, тиканье стрелок, скрип цепей, бой колоколов на площади Безголовой Девы. Но не было часов, не было прошлого, а будущим тешились лишь безумные жители Гнилого порта. Мне сорок семь, у меня дочь по имени Вениамина, ей никогда не выйти замуж - половину ее тела похитили цыгане. Нижнюю половину, оставили упрек и напоминание в безмерном отчаянии. Я поставил ее на ночной столик, и с тех пор она стала живым воплощением идеи кентавра. Напрасно плакать, напрасно молиться Безголовой Деве, напрасно проклинать Папу Урбиона. - Мельзар, сказала она. Сказать "папа" в нашем Урбионе невозможно - ведь это немедленное отсечение языка. Только Урбиона именуют Папой, хотя он не родил ни одного ребенка, не осеменил ни одну женщину, а его гениталии отданы на съедение Безголовой Деве. Целый квартал безъязыких, что у реки, его так и называли - Немой квартал... Папа может быть только одним. Вечное существо Папа Урбион, пускай его никто никогда не видел. Мельзар, мне кажется, кто-то дернул Звонящую ящерицу за хвост. Когда Звонящую ящерицу дергают за хвост, она кричит почти как женщина, и всегда это так неожиданно... Я откладываю пожелтевшие лепестки хризантем, на которых пламенели знаки Закрывающихся стран, мне восемьдесят, я практически ничего не слышу, иду на ощупь. Больно ступать на шипастые спины половых черепах, что неизменно производят мраморный узор, когда старость дышит тебе в ухо, отвыкаешь от размеренного распорядка, отвыкаешь чувствовать себя живым и с большим удивлением ощущаешь боль, накликавшую бесполезное охвостье жизни. Я беру голову ящерицы и открываю дверь. Она складывает суставчатые крылья летучей мыши. И вот - я вижу Карла. Он совсем молод - плюс минус двадцать лет для Урбиона ничего не значит. Не знаю, откуда пришел Карл. Не знаю, куда он направлялся. Этого, наверное, не знают и хроношпионы. Прямые волосы оранжевого цвета, костюм в меру оголен, колени хищно раздирают прядь нитей, и весь облик кричит о неуверенности. - Вы господин Мельзар, спрашивает он у меня и улыбается. Я чувствую, как этот молодой-старый человек украдкой залазит мне в мозг, впивается ледяным ужом в мысли и натужно высасывает слово "Мельзар" - по букве. Каждая буква - проблеском стали. М-Е-Л-Ь-З-А-Р. В это мгновение, да будет проклят Папа Урбион, я почувствовал ужас и голод того, кто равнодушен к жареным куропаткам и обнаженным телам девственниц. Он поселился у нас, и паутина густой омелой оплела наши двери. Говорят, торговцы снами вычеркнули нас из своих списков, и хроношпионы обходят наш дом стороной - но почему, никто не знает. Я просыпаюсь на закате, ем холодные мозги обезьяны, слушаю музыку вен и пытаюсь вспомнить свое имя. Карл то возникает, то пропадает - его тень скользит по пыльной стене. Иногда Карл спрашивает меня о самочувствии, иногда - о смерти. Он всегда голоден, он всегда в дороге. Его улыбка настолько обворожительна, что хочется содрать кожу с запястий и лакать вино предательств. Его глаза пусты - ничто не заполняет его естества. - Мельзар, говорят хроношпионы - два мохнатых пса, пускающих ядовитую слюну на мой порог, и хребет порога проступает сквозь камень и дерево. - Скажи, Мельзар, кто остановился у тебя, кто ходит по Урбиону и снимает жатву мыслей? Его Преподобие в скверном настроении, Мельзар, и не будет покою твоему дому, покуда ты не изгонишь его... Я только улыбаюсь - если позволено улыбаться бездушной кукле из картона. Мои нарисованные губы растягиваются, и краска блеклым мхом осыпается вниз, обнажая клыки одиночества. Я рад помочь хроношпионам, ненавидя их, но не помню, как зовут меня, почему руки так холодны, почему так пусто в сердце и вместо дочери - засохший букет роз?.. Карл возник внезапно. Карл - из Ниоткуда. Карл - в Никуда. Вчера - это сегодня, которое завтра переименовал Папа Урбион, промелькнула тень на стене, и возникла знакомая улыбка, плодящая червей страха, и тонкие пальцы вползли пауком в головы хроношпионов. Через две улыбки, три потери памяти и четыре холодных пота, псы распались на глиняные куски и растаяли, оставив жалобный шелест казарменных тщеславий. Карл сама доброта - ведь он спас меня от реквизиции последних десяти лет моей жизни. Но что эта жизнь, если не сон, если не блажь, не выдумка, не плод болезненной фантазии ребенка, неожиданно впавшего в старческий маразм? - Карл, говорю ему и расползаюсь детством по ковру сумерек, деревянная лошадка, стоны роженицы, свист кавалергарда. Карл, где Вениамина? Я не вижу ее, не слышу ее тихих стихов, дыхания, тонкого привкуса тмина? Я обыскал весь дом, все понедельники и среды, все високосные годы, стороны света моего каменного чрева, и не нашел ее. Помню, что она дочь - и больше ничего. Я даже не знаю, кто ее мать - хроношпионы съели ее бытие и опустошили мою память. Почему грусть стучит в мои виски, почему пальцы сжимают пустоту, почему, почему, Карл?.. Он смеется бронзовым колокольчиком, и предлагает сделку. Карл всегда голоден - голод гонит его из города в город, он обошел все Шестнадцать Владений, и нигде не утолил свою пустоту. - Мельзар, говорит он мне и ласково поглаживает извилины моих мозгов, вызывая нестерпимую боль. Мельзар, я найду Вениамину, я приведу ее к тебе и покончу с хроношпионами Урбиона. Но... Его "но" каменный крест, круг, жернов, плита на моей груди. Он хочет пищи, он всегда хочет пищи. Через семь веков я узнал у безглазого шарманщика, который проигрывал весенние цветы похотливым Крысолюдям, что, усеяв трупами все Побережье, Карл обезлюдил восемь королевств и десять княжеств. Люди, говорил мне шарманщик, запуская руки в пустые глазницы, стали безмозглыми скотами, и теперь там поселился Овен, и Домен Двенадцати Знаков сковал границы от запада до востока. Карл, рожденный мужчиной и предсмертной агонией по имени Сьюзен, блуждает в поисках пищи и тебе несдобровать... Мне несдобровать, повторяю я, и вижу чучело Вениамины. Как наивен был я, когда согласился на предложение Карла, как глуп и наивен! Но что я мог поделать, что мог подумать, когда мои мысли похищены задним числом?.. Она дышит, иногда она говорит тихим переливчатым голосом, призрачные руки делают круг и останавливаются на пол пути. Кукла, живая мертвая кукла, с которой я не знаю что делать. Карл поглотил ее мысли, ее страхи, надежды, заблуждения, мечты, воспоминания - огрызки, крошки, оставшиеся после жадных ртов ищеек Урбиона. Мы играем в крапленые сны, и пытаемся вспомнить наше будущее. Вчера - это послезавтра, переиначенное Урбионом, мне было пятнадцать, я вожделел женщин из переулка Фиалок. Десять серебряных унций, подаренных добродушной распущенности по имени Денан, мокрые душные утехи мгновенно состарившейся плоти, седые пряди оргазма, нищета и выбитые камни моего детства под ногами. Я иду по улице, плачу и зову мать, которой никогда не помнил, и зову отца, которым я стану через восемь лет и девять месяцев. Идет дождь из прелых хризантем, бьет колокол в Храме Равнодушного Бога, матросы режут купцов от нехватки амброзии, а хроношпионы лакомятся настоящим. Папа Урбион вечен, потому как отменил вечность. Когда-то он был молодым часовщиком из города Церна, поселившимся в Амбарном тупике. Его белые волосы - волосы старика, его румяные щеки не ведали стыда, он стал учеником толстого Брамса. Часто говорил "спасибо", никогда не брал платы сверх положенного гильдией, и только один раз повернул стрелку часов вспять. Никто не знает, почему это произошло. Никто вам не скажет, когда это было - само слово "когда" мертво, как мертвы все мы, еще не родившись в Урбионе. Потом - сладкое, кислое, ложное слово "потом", - он назвал себя Папой Урбионом и больше никто никогда не видел его лица, не слышал его голоса. Даже его хроношпионы, и люди, лишенные лиц, называющие себя Государевыми Приказчиками, не знают его. Часы были разбиты на главной площади, колокола переплавлены на счеты, старики омоложены, а дети состарены. Младенцы залазили в лона матерей, деревья поглощала земля, земля становилась небом. Прошло немало утраченных прошлых и настоящих, - и вот наш город посетил Карл. Он собрал двадцать молодых-старых людей, обещая свободу и свежее дыхание покоя. Двадцать жертв были обнаружены под снегом на стылых камнях причала, рыба обглодала их руки и ноги, птицы выклевали их глаза, в волосах поселился ветер. Двадцать - хриплое дыхание было отпечатано на сетчатке каждого горожанина. Хроношпионы и приказчики сбились с ног, ища Карла - ведь никто кроме Папы Урбиона не имеет права отбирать жизнь и смерть у горожан, никто кроме Безголовой Девы не может умерщвлять надежду и веру в незримое. Мне пятьдесят один, я беру ржавый топор и иду в дальнюю комнату - боль гонит меня, отчаяние и смех, раздирающий легкие. Я хочу убить Карла и избавить себя от безумия, избавить от себя - мне тяжело, я знаю себя восьмидесятилетним, и не хочу быть восьмидесятилетним. Водоросли времени закрывают проход, луна соединилась с Меркурием, волки обвенчались с косарями, рука пробивает гнилую древесину, но я не нахожу Карла. Я не знаю, кто такой Карл, кто такой я сам и кто эта молодая женщина на столе, у нее отсутствует нижняя часть туловища, она больше смахивает на куклу, нежели на человека. Я не знаю этот дом, эту улицу, этот город и молодого человека с улыбкой змеи на губах. Он называет себя Карлом, он лакомиться моими мыслями, живет в черепной коробке, смотрит из моих глазниц, пьет горячую ртуть кофе, молится Крылатым Мертвецам. Роза теряет лепестки, муравьи стачивают подоконник, мне исполняется восемь лет. Я смотрю в окно, и вижу, как сотни государевых приказчиков маршируют по брусчатке. Небо утыкано трупами звезд, луна продана Компании Обратной Стороны, горожане только открывают рты - но то, мгновение когда звук изливается из их груди, безнадежно проглочено хроношпионами. Мама, говорю я своей тени, и эта тень называет себя Карлом. У тебя нет матери, у тебя нет отца, и Папы Урбиона нет, есть только я, Карл. Ваш пастух, ваш жертвенный муравьед, ваш мясник и садовник... Никто не знает, сколько прошло времени, когда пришел Карл в наш город. Невозможно установить время, когда оно было отменено. Даже Папы Урбиона нет, как нет его хроношпионов и приказчиков. Мы не торгуем снами, не покупаем лежалые лепестки хризантем, не пьем привозную ртуть кофе. Не знаю, есть ли еще Шестнадцать Владений, есть ли Союз Гнутого Меча и Домен Двенадцати Знаков - империя Первуса молчит. Нет войн, нет мира. Границы порвались и сгнили, столицы погрузились во чрево земли, яблони отцвели, вулканы стали немым укором стихии. В нашем городе есть только один хозяин, и его звать Карл. Он поселился навсегда, он слушает наши голоса и питается нашими мыслями. То тут, то там садится за столик кафе ненавязчиво существующий молодой человек. Призрачно улыбается чужим мыслям, прикрывает ладонями синие веки. Запускает паука в ваши мозги и оплетает их липкой паутиной, издающей сосущий мерзкий звук. По утрам находят холодные плоские тела на серых камнях причала - в рыбьей чешуе, птичьем помете, бесцветном саване забвения. Кто не знает улыбчивого парня по имени Карл, кто не стремиться стать легким и воздушным существом без забот и треволнений?.. Мне тридцать лет, я питаюсь объедками прошлых надежд в столовых Бахуса. Прячусь от вкрадчивой поступи, избегаю шумных кампаний говорящих статуй, ночую, где попало. Единственное, что дает мне право на мой бег, взгляды украдкой, движения легких, отечность ног, это мой вопрос. Я задаю всем один и тот же вопрос: - Вы не знаете, как накормить Карла?

Александрия, 20 июля 2003 г.

© Станислав Соловьев, 2003



< Во Всякую Фигню. > < В Пуговички. >

TopList
last modified 28.07.03