|
— Вставай, Олежек, вставай! — над Жабиным заботливо склонилась бабка Агафья, теребя его за плечо. В коридоре слышался приглушенный мужской бас. Жабин встал, лениво потянулся.
— Живей, Олежек, живей! — торопила внука бабка.
Натянув портки и побрызгав тепленькой водичкой в морду, Жабин вывалил на крыльцо, засовывая впопыхах за голенище сапога охотничий нож.
— Эт ты, што ли? — на крыльце стоял жирный здоровый дядька, ковыряя огромным тесаком в зубах.
— Я! — выкатил чахлую грудь колесом Жабин.
— Ладно, — сплюнул тот сквозь зубы, — берешь за заднюю ногу и держишь. Понял?.. Ну, пошли...
— Дверь закрой! — поросенок, явно почувствовав недоброе, засуетился, забегал по маленькому пространству сарайчика.
— Давай! — мужик, не церемонясь, деловито сел на спину хрюшки. Та истошно заверещала. Жабин, неуклюже плюхнувшись в навоз, схватил ее за дергающуюся ногу, прижал. Свинья пару раз дернулась, визгнула для острастки и затихла.
— Все, — мужик вытер окровавленный нож о солому. От вида мертвой свиньи Жабина подташнивало.
Подбежавшие женщины помогли вытащить ее на улицу. Мужик, чиркнув спичкой, зажег паяльную лампу. Потянуло паленой шерстью. Хрюшка медленно покрывалась копченым загаром. Женщины, подбоченясь, сверкали ножами наизготове. Через полчаса туша сверкала ослепительной белизной.
— Так, смотри — это, сынок, почеревок, — нож мягко, как в масло, вошел в тушу. Уверенными движениями мужик отделил от свиного живота широкую полоску сала, бросив ее в приготовленный таз. Затем вытащил на каком-то шнурке окровавленные мешочки и что-то, сильно напоминавшее сердце.
— Легкие, — пояснил мужик, отправляя данный атрибут поросячьего бытия в тазик. — Тащи кружку!
Закатав рукава и погрузив волосатые ручищи внутрь свиньи, мужик начал черпать гнутой аллюминиевой кружкой кровавые сгустки в подставленную кастрюлю.
— Крови хочешь? — осклабился мужик, протягивая окровавленной рукою Жабину кружку с еще дымящейся красной жидкостью. Жабин отпрянул, чувствуя, как вновь тошнота комом подкатывает к горлу...
— Ну, хозяюшки, чем попотчуете? — Жабин с мужиком, раскрасневшиеся, вошли в комнату с уже накрытым столом.
— Бягу, бягу! — следом за ними в комнату вбежала бабка Агафья со здоровенной сковородой еще шипящей поросячьей печенки. — Работнички вы мои, проголодалися!
— Ну, за кабанчика! — ткнувшись кружкой в стакан Жабина, мужик одним махом выпил самогон. Выпил и Жабин. За столом заметно оживились, тыкая вилками напропалую в огурцы, картошку, смеясь.
— Ну, сынок, давай! — мужик опрокидывал в свою бездонную глотку стакан за стаканом. Жабин старался не отстать, чувствуя, что неудержимо хмелеет.
— Кровь, кровь! — в комнату вбежала бабка Агафья со сковородой запеченной крови.
— Олежек, крови хочешь? — спросила Жабина тетенька, сидевшая по левую руку. Жабин довольно хрюкнул — шутка ему понравилась. Нащупав за голенищем сапога нож, он повернулся к деду:
— Деда, крови хочешь?!
— Ась? — глуховатый старик вытянул к Жабину свою дряблую морщинистую шею.
— Крови хочешь, дед? — рявкнул Жабин в оттопыренное стариковское ухо.
— Ах, да, кровушки, — пошамкал дедуля беззубым ртом. У Жабина перед глазами дернулся старческий кадык.
— Р-раз! — Жабин прошелся ножом по горлу деда от уха до уха.
— Упль, — булькнул, захлебнувшись кровью, дед, уронив голову на грудь и пережав таким образом рану, из которой кровь тоненькой струйкой стекала ему за пазуху.
— У, напился, старый хрыч! — толкнула в бок старика бабка Агафья.
А Жабин повернулся к соседской тетушке и, сверкнув глазами, спросил:
— Крови хочешь?..
© Jabba
|