|
— Чур я буду пионер, — сказал Аспирин. — У меня книжка есть про
пионеров-героев, я оттуда начитаюсь разного и буду говорить.
— Говорить надо, что в пьесе написано, — поучительно сказал
Жабин. — Вот, видишь, пьеса. В. Сорочкин, "Бессмертный подвиг Васи
Бардадымова", рекомендовано для школьных театров.
— Хрен с ним, — махнул рукой Аспирин, — скажу, что надо. Но я
только на пионера согласен, не хочу фашистов играть.
— Фашистов надо играть самым противным, — резонно заметил Шэт,
исполняющий с благословения классной функции режиссера.
— Тогда пусть вон Кошмар и Леха играют, — показал пальцем
Аспирин. — Вон какие противные у них рожи. Лучше фашистов не
найти. А если еще надо фашистов — Серегу длинного можно привлечь,
опять же Танюху, пусть будет эта... Ева Браун.
— Это почему у меня противная рожа?! — возмутился было Кошмар, но
Аспирин просто показал ему кулак. Шэт примирительно залопотал:
— Ну, ребята, ребята... А я вот буду полицая-старосту играть,
думаете, мне охота?
— А тебя и спрашивать не будут, — сказал Аспирин. — Жаба, а ты,
чмо, кто будешь?
— Олег будет местный житель. У него роль простая, — Шэт раскрыл
книжку и прочел: "Вбегает местный житель с красным флагом и криком:
"Наши, наши пришли! Ложись, фашистские гады!" и бросает гранату".
— В кого? — осведомился Аспирин.
— В фашистских гадов. Ну, в Кошмара с Лехой.
— А-а. Я думал, в меня. Я бы ему бросил.
— Тебя уже расстреляли, — возразил Шэт, — ты по ходу пьесы
лежишь в углу, а потом, приподнявшись, говоришь: "Отомстите за
меня, товарищи!" и умираешь.
— Это лажа какая-то! — возроптал Аспирин. — Я что, как чмо, так
тихонько и помру в углу? А по фашики? Я им дам, блин, расстегаев по
морде!
— В пьесе так написано, — развел руками Шэт.
— Ах, в пьесе... Ну-ну, — глаза Аспирина горели подозрительным
мерцающим светом. На свою беду, Шэт этого не заметил.
* * *
— Сейчас мы представим вам пьесу В. Сорочкина "Бессмертный подвиг
Васи Бардадымова"! В ролях — ученики нашей школы! — Шэт
чинно поклонился и ушел.
Занавес поехал в сторону, и под бурные аплодисменты на сцене
появились картонные елки. Под ними лежала какая-то грязная вата
(типа снег), а слева стоял ящик, на котором было написано "склад".
Возле склада ходил фашистский часовой, он же длинный Серега, в
ржавой каске и длинном пальто со свастикой на рукаве. При себе
фашист имел игрушечный автомат.
Из-за елок появился Аспирин, облаченный в ватник. На шее поверх
ватника навязан был пионерский галстук. Аспирин таинственно крался
вдоль сцены, а фашист делал вид, что его не замечает. Подобравшись
совсем близко, Аспирин хрипло спросил часового:
— Дядя, закурить есть?
Дядя опешил, потому что Аспирин по сценарию должен был искать свою
корову и отвлекать его вопросами о скотине. Тем временем
пионер-герой извлек из-под ватника припрятанную ножку от стула и
треснул фашиста по каске, отчего в стороны полетела ржавчина.
Часовой с глухим воплем упал куда-то за склад, а Аспирин, озираясь,
защелкал газовой китайской зажигалкой. Ящик и впрямь начал тлеть, а
Аспирин почему-то отдал честь, сказал "Всегда готов!" и скрылся за
краем сцены. Занавес рывками стал задергиваться, но зрители успели
увидеть, что к складу бежит завхоз дядя Жора с огнетушителем.
— Как я его, а?! — потирал руки Аспирин. С Сереги стаскивали
каску, а Танюха, она же Ева Браун, брызгала на него водою. От
склада валили удушливые клубы дыма.
— Ты что, текст ведь попутал! И бить его ты не должен, а должен
был застрелить! — верещал Шэт.
— Да что я, голыми руками с ним не справлюсь? Эка невидаль. Так,
что там у нас во втором отделении? Кого пришить надо?
— Листовки. Отсебятины не пори! — строго сказал Шэт, вошедший в
роль режиссера. Жабин в углу, прислушиваясь к разговору,
тренировался вбегать и выбегать, бормоча себе под нос: "Наши
пришли!"
Второе отделение началось еще интереснее: на сцене погас свет, и в
луче прожектора были видны лишь две школьных доски, символизирующие
стену дома. На одной из них кто-то (скорее всего, сам пионер-герой)
успел написать "Спартак!" и "Жаба — чмо!", а на второй красовалось
нехорошее короткое слово. Аспирин в лучших традициях появился из-за
сцены и, крадучись, извлек из-за пазухи пачку листиков. Поплевав на
один, он принялся лепить его на доску, но листик упорно
отваливался. Аспирин тихонько ругался и лепил листовку снова.
Из-за левой доски выглянул Кошмар в фашистской каске,
позаимствованной у Сереги, а из-за правой — полицай Шэт в треухе,
зипуне и с почему-то с железным крестом на шее. Они переглянулись и
стали медленно сходиться к Аспирину, который был занят своим
благородным делом.
— Хальт! Хенде хох! — заорал Кошмар, наставив в спину Аспирину
автомат. Пионер лихо развернулся, и Кошмар полетел в глубь сцены,
сшибая попутно доски. Шэт тем временем суетливо бегал вокруг,
изображая трусливого полицая, махал игрушечным охотничьим ружьем с
пробками на ниточках и кричал:
— Ах! Ах! Стой, бандит!
Аспирин было погнался за ним, но тут из-за сцены повалили еще
фашисты, включая Еву Браун, а также местный житель Жабин и какие-то
вовсе левые граждане. Общими усилиями Аспирина скрутили и поволокли
прочь, причем он вырывался и кричал:
— Гитлер капут!! Жаба — предатель!
Занавес закрылся. Кошмар удалился замазывать синяк, а Аспирин
довольно хихикал. Шэт покачал головой:
— Ну ладно, это еще ничего прошло, даже интересно. Зрители рады. А
сейчас, Юрик, самое главное, финальная сцена. Не напакости смотри.
— Будь спок! — заявил Аспирин. — Расстреливайте, я слова не
скажу. Больно надо.
Антураж заключительного отделения готовился тщательно. За столом в
огороженной давешними досками комендатуре сидели три фашиста:
Кошмар с синяком и в каске; толстяк Леха, увешанный крестами и с
офицерской фуражкой на голове; Ева Браун, она же Танюха,
символизирующая не то переводчицу, не то надзирательницу из
концлагеря, с кокетливой пилоткой на голове. За неимением портрета
фюрера над столом висел выкраденный из кабинета литературы портрет
поэта Маяковского, которому Кошмар пририсовал накануне челку и
усики.
На столе лежали три пистолета, а чуть поодаль стоял длинный Серега
с автоматом, но без каски. Рядом с ним томился опутанный веревками
Аспирин, которому Шэт предложил было засунуть еще и кляп в рот, но
убоялся мести. Сам Шэт в треухе хлопотал рядом, показывая
подобострастное отношение предателя Родины к оккупантам.
— Цурюк! Нах хаус, данке, шнеллер! Хайль, доннерветтер! — грозно
сказал Леха, стукнув кулаком по столу. Ева Браун тут же начала
переводить:
— Герр полковник спрашивает, сколько в лесу партизан.
— Так я ему и сказал, козлу, — хмыкнул Аспирин, извиваясь в
попытках освободиться от пут. Леха скорчил рожу и заорал:
— Нихт! Швайн! Ти есть дурак! Ми тебя пуф-пуф!
— Я-я, натюрлих, — мрачно добавил Кошмар, потирая синяк.
— Нужно помогать немецким войскам, — послушно переводила Танюха,
сверяясь с лежащей перед ней бумажкой, — тогда мы дадим тебе много
денег.
— Видал я ваши войска, — буркнул Аспирин. Серега мстительно дал
ему подзатыльник, чтоб не вертелся.
— Говори, говори, мальчик! — подучал Шэт. — Господин генерал
тебя не обидит!
— А тебе я еще рыло набью, свинья предательская! — пригрозил
Аспирин, распутывая незаметно правую руку. — Повешу падлу! В
лагеря пойдешь, там тебя опустят, сука полицайская!
Этого не было в детской рекомендованной пьесе, и Шэт заволновался.
Со стены неожиданно упал портрет фюрера Маяковского и громко
треснулся об пол. Жабин, прятавшийся за сценой, подумал, что
Аспирина уже расстреляли, схватил красный флаг и, истошно заверещав
"Наши идут!", выскочил на сцену. Замахнувшись было, чтобы бросить
гранату, он внезапно понял, что Аспирин еще жив, а все остальные на
него нехорошо смотрят, смутился и ретировался.
— Дас ист сумасшедший, — сказал, обращаясь к залу, Кошмар. — Дас
ист все время тут побегивайт.
Аспирин под шумок освободил вторую руку. Леха водрузил фюрера на
место и продолжал спрашивать, размахивая водяным пистолетом и
перейдя от волнения на английский:
— Ху из он дьюти тудэй?!
— Он что, английский шпион? — спросил завхоз у физкультурника.
Тот пожал плечами.
— Сам ты "х.."! Матом ругаться?! — вспылил Аспирин и кинулся на
Леху, перемахнув через стол. Шэт успел схватить его за ногу, и оба
покатились по полу, а сверху на них прыгнул фашист Серега.
— Хорошо играют, — заметил физкультурник. — Натурально.
Со стены упал Маяковский, Жабин вновь выскочил из-за досок,
взмахнул флагом, но сказать ничего не успел, потому что Кошмар в
шею вытолкал его прочь, крича: "Юде! Юде! Уматывайт, каналья!".
Аспирин боролся с полицаем, а генерал Леха бегал вокруг и вопил:
— Стреляйт! Стреляйт!
— Та-та-та!! Бах! — закричала находчивая Ева Браун, вытянув руку
с пистолетом. Клубок на полу распался: никто из сражающихся не знал
точно, кого из них убили, потому подстреленными прикинулись все
трое. Аспирин из последних сил пополз к генералу, но тут из-за
сцены опять выскочил Жабин, который слышал выстрелы, и нечаянно
наступил на Аспирина.
— Ах ты, чмо! — Аспирин заорал от боли и, резво вскочив, погнался
за Жабиным, который с криком "Наши идут, наши!" ринулся удирать.
Леха бросился было за ними, но наткнулся на стол и придавил им Еву
Браун.
Нужно было что-то делать, и положение спас Жабин. Внезапно
остановившись, он вскричал:
— Ложись, фашистские гады!
И бросил гранату. Занавес закрылся, зрители робко стали хлопать, и
тут в щель занавеса просунулась аспиринова рожа. Он не хотел
уходить с позором, будучи подорван нашей же гранатой, и, повращав
глазами, страдальческим тоном произнес:
— Прощайте, товарищи! Жаба — предатель и чмо, нет ему прощения!
Отомстите за меня!
И со стоном исчез, отдав свой последний пионерский салют.
© Jabba
|