Рой Аксенов
Фэнпис*, или О пиздюках




- Всякое человеческое существо рождается, чтобы написать книгу, и ни для чего другого. Не важно, гениальную, или посредственную, но тот, кто ничего не напишет - пропащий человек, он лишь прошел по земле, не оставив следа.
А. Криштоф



- I -

В нелегкой жизни каждого высокодуховного и образованного человека неизбежно наступает тот замечательный и судьбоносный момент, когда нестерпимо хочется взять в подрагивающие руки гусиное перо или остро отточенный карандаш, и незамедлительно приступить к священному акту созидания своего opus magnum, несравненного шедевра мировой литературы. Всецело охваченный священным трепетом неофит долго и мучительно витийствует, в неизбывных муках рождая высокие и правильные слова, и наконец, после долгих месяцев упорного труда, трепетно представляет свое прекрасное твеоренье на высший суд придирчивой публики. Придирчивая публика замирает на секунду... и в одночасье безжалостно рушит все потаенные надежды несбывшегося гения.

Пиздюки.

Внезапно выясняется, что все, чему нас так старательно учили на полузабытых уроках русского языка и литературы в средней школе, - в корне неправильно. Хищная орава бесстыжих, жестоких критиков набрасывается на трепещущее тельце новорожденного текста и в одночасье безжалостно рвет его на мелкие истерзанные клочки. Несчастного писателя обвиняют в злостном злоупотреблении эпитетами, подло ругают "гадостным новым стилем", беспощадно указывают на чудовищный избыток сложносочиненных предложений, а равно деепричастных оборотов. Несогласованные падежи, множественные оксюмороны с тавтологиями и прочие мелкие, незначительные помарки проходят практически незамеченными на этом ужасном фоне. Все, что достойный труженик пера считал живой, богатой русской речью и неподражаемо высоким стилем, огульно именуется чуть ли не "детской болезнью левизны". О пошлых сюжетных штампах побледневший страдалец слушать уже никак не может. Пресловутое черно-белое видение мира, идиотский конфликт добра и зла, сюжетные ходы на уровне детсада - все это проходит мимо его затуманенного сознания. Ернически издеваются над выстраданными в страшной муке потусторонне прекрасными именами - так, бесстыдно заявляют, что "Чиланоси Типарицу" звучанием напоминает "Членососы Пидаридзе". Лишь когда поднимается вопрос о том, что бабы, "прыгающие как дикие кошки" с целью изнасилования главного героя, набили уже оскомину, расчехвостенный вскидывается, страдальчески исторгает беззвучный вопль из самых потаенных глубин своего тела, и отбывает в ближайший гошпиталь лечить первый инфаркт.

- II -

В гошпитале у будущей звезды много времени. Приходит осознание правоты критиканов. Это тяжело признавать. Но надо. Инфарктник пытается читать собственные тексты месячной давности. И понимает, что это отвратительно. До невозможности.

Долгий этап вдумчивого чтения. Беллетристика, критика - все под нож. Оказывается - все уроды. Все пишут школьно в той или иной мере. Автор становится на путь лаконизма и простоты. До предела. Ничего лишнего! Красоты можно использовать лишь если обойтись без них невозможно. Первооткрыватель садится за работу.

Поиски простоты даже сложнее поисков красивости. Каждый отрубленный слог кровоточит. Муки невыносимы. Наконец искалеченный собственным высоким стандартом писатель ставит последнюю точку.

Потом стирает ее.

Книга закончена

Он не испытывает сомнений. Он знает, что это шедевр. Бронзовый бюст на родине - неотвратим.

Тем больнее весь лай и гам, что поднимается вокруг стостраничной брошюрки. Будто не тощую книжку рвут, но Encyclopaedia Britannica. Оказывается, рубленую речь изобрел не автор. Так говорят. И даже не Сорокин. Кстати, кто такой Сорокин?

Верно пиздюк.

Оказывается, русская литература может обойтись без своего Агота Криштофа. Кто такой Агот Криштоф?

Верно пиздюк.

Оказывается, Агота Криштоф - она; к тому же имеет оправдание! Язык, на котором она писала, не был ей родным. А для русского - да пусть даже и русско-еврейского автора - стыдно иметь лексикон в пятьсот слов. И построение предложения, как у пупсика. "Мама мыла раму". В лучшем случае - "Мама мыла раму мылом".

Без пяти минут нобелиат окончательно переходит с коньяка на валидол. Он держится лишь своей лаконической закалкой. Это почти что Спарта, сотня километров. Но тут к делу подключаются действительно матерые профессионалы. Они как дважды два показывают, что второго смыслового слоя в книжке не найдешь даже с экскаватором. Что поток сознания допустим лишь при наличии сознания; а от воды текст не становится глубоким. Профессионалы утверждают, что остранение выработано на сто процентов. Профессионалы пишут, что недонобелиат вторичен, третичен, четвертичен и сторичен. Да и вообще - он попросту не умеет писать. Его книга беспомощна. Простотой он пытается скрыть свое интеллектуальное убожество.

От профессионалов не скроешь.

Второй инфаркт. Неудивительно.

- III -

Нихуя се, да? Спрашываицца - какова хуя им тада нада? Крови, кишковъ свежыхъ? Нате - жрити!

Аднака! - это ведь нехуевая, блядь, идея. Прикованный к больничной койке, ён пережовываит свою пыссанину. И видит адно лишь гавно. Пачыму?! Пачыму?! - задаецца ён вапросам (не зная таво, что до иво этим вапросам задавалися тыщи и тыщи титанив). И ришяет, шта усе дело - в аткровености. "АТКРОВЕНАСТЬ СПАСИОТ МИРЪ" - калякает ён на сваём щыте, выписамшысь испод балныцы. Дасихпор он всихда песал с тстчаниим - этата иво и пагубила нахуй. Он трудилсе над текстам, састовлял слава наилутшем исвасможднах обросов; он нипанимал таво, что луччий спосапъ - не думат аспосапе в пизду!!!

Иво новый штыль суть отчасти овтомотичискае письмо, отчасти паток соснанния, ён лиш самыме мелкеми движэниями напровляит струю, блядь, техста в падобающий талчок. И нивсторану улучщения! Ньет, он стримица ко непрелизаносте. Он супиракын! Он пишыт што видит и славами каторыи первоми прехоят иму в голаву.

Временами он забывается. Но эта быстра прахоет в жопу.

Асвобожденный и амытей нахуй валнами аткровенья, он чуствоет себя проста ахуително, словна и нету запличаме двух енфартов. Новоя книга пишыца за палторы нидели. И вотъ, блядь, ана нахоет сфой путь к тчитатилю.

Будим миласертны. Опустем скандаль, которай разигралси вакруг нищастной книге и иё исчо болии нищаснава в жопу афтора.

Пиздюки! Сверхпиздючеллы!

Фсе фспомнели. Уда-а-афф кречале они, Перагофф. Старо, надаела. И матершшыну, и так называимаю "ниграматнст" и чорти знаит шо ищо. Наброселись все кто мох. Падумать толка - и разврощениэ маладожы, и бизнраствиннасть с бисмысленастью, и антеапществинастть, и... и... Ужасна, ужасна.

Предя дамой ён выпевает четвирт водки, абьидаицца марками и иво находятт в лужы сопстфинай блявотены.

Ваще-та опосля третива инфаркда люде нижывут. Но нашь херой ужо нехуя ничулавек. Яму и два мишка брюкфы похуй.

- IV -

Это крахъ. Он плачет и рыдает, лезет на стену и пытается задрочить себя до смерти. Он теряет не только надежду, но самого себя. В голове у него все перепуталось САВИРШЕНА нахуй, он впадает то в детство, то в старческий маразм, не видя, впрочем, особой разницы между этими явлениями. Его безжалостно колбасит по всем периодам, прости господи, дфорческой теяттелности; а не писать он ужойм не может.

И ложытся на листы бумаги невозможная лапша. Страдальчик впадает в истерику кажный раз, как пытается прочитать што-либо из написанного. Его два раза забирают в психуюшку и чытыре в вытрезвитель. Изредка он слышыт читательский отклик, доносящийся неведомо откуда. Долгими мартябрьскими вечерами кофейничает с закадычными врагами, литкрит. "Ты не Кафка. Ты даже не Кофка**", - говорят они ему за рюмкой чая.

О пиздуки, о нравы - вот умора!

Он и сам знает, что ни разу не Кофка, но продолжает болботать. Изредка впадая вообще уже в полное муму. Когда даже сны начинают сниться на перешельском языке с подстрочником маштыкс, наступает осознание, что вообще-то это окончательный гададрксн грблджыстец. По этому поводу следует сдаваться властям, энтуструц видалн катудей во имя Койвалинмнена, кушыть еще больше транквилизаторов или жы завязывать с писаниной вжонах***.

В порядке шоковой гомеопатической терапии он печатает разом лошыдиную дозу первосортных хуняй и хенрю. В страхе затыкает ушы ватой, начинает носить непрозрачные очки. Дорогу переходит с тросточкой. Все принимают его за слепца, хотя в действительности он уже прозорливей любого смертного. Но прозорливость не помогает ему увернуться от камаза на очередном пешеходном переходе.

Приходя в себя в больнице, сквозь волны наркоза он слышит голос - не то врача, не то архангела: "Нихуя себе писатель... Полный безмозглый придурок. Читал я, кстати, евойные книжки. Сущая хуйня". Будь у писаки руки - вырвал бы из своего тела все проводки и трубочки, поддерживающие жизнь. Но руки-то ему камазом и почикало.

И все-таки: он лежит, смотрит на белый потолок и думает - как же теперь? Держать ручку в зубах или привязывать карандаш к хую?

- V -

Королева в отчаяньи. Глумцы**** в восхищении. Бурные аплодисменты, переходящие в овацию.

Приходится ложыть***** перед собою
бумаги белой тонкий лист,
и выводить багряными чернилами:
"Фэнпис, Трактат о пиздюках".

Но если и на этот раз
забросан буду я гуано свежим -
ну что ж, оставлю ремесло.
Наверно. Может быть. Возможно.

А впрочем - хуй дождетесь.

- * -

* чтобы вот
* и не Кифка, и не Куфка, а неведома звевюфка
*** в жопу нахуй
**** и пиздюки тоже
***** (tm)



© Рой Аксенов, 2002



< Во всякую фигню. > < В Пуговички. >
< Рецензии в Библиотеке Свенельда >
< Ваш личный донос о вышеизложенном в ФБР >
< Хрюкнуть в КГБ >

TopList
last modified 05.03.02