Рой Аксенов

"Шандор"


В конце концов авиационный генерал решил провести операцию
по уничтожению хотя бы одного Вяйнемяйнена.

В. Д. Доценко

- Нора, - сказал я в замешательстве, - мне чего-то не хватает,
я сам не знаю чего.

Ф. Дюрренматт

- - -

     Рядового Рабоче-Крестьянской Красной Армии Алексея Корчука нельзя, пожалуй, назвать главным героем этого повествования. На грубый взгляд в нем не было ничего по-настоящему героического - как и в его боевых товарищах.

     Впрочем, о боевых товарищах речи еще нет, - Халхин-Гол обошел Корчука стороной во времени и пространстве, да и зимняя война в Финляндии откуковала где-то далеко-далеко.

- - -

     ...Во Второй мировой венгры воевали на стороне Германии - потому что надо же им было на чьей-то стороне воевать? А немцы успели первыми. Немецкая пунктуальность - как ни странно - существует в действительности, а не только в анекдотах.

     В то время венгерские ВВС представляли собою некрупное сборище ржавого металла и колоритных персонажей, но немцы - вы знаете немцев - не собирались брезговать и такой подмогою.

     И вот тут-то появляется на моей неброской сцене он. Человек, о котором я вам - нет, не то чтобы хочу, - вынужден рассказать.

     Познакомьтесь - лейтенант Шандор Дебречени, бастард, военный летчик, недурной стрелок и отменный фехтовальщик; невысокий шатен с серыми глазами и склонностью к полноте. Точеное цыганистое лицо, нос лопатой и нитевидный шрам полтора дюйма длиною слева от кадыка. Замкнутый, хладнокровный, незаметный.

     Я не решусь сказать, что мир держится на таких людях, но вот война без них совершенно точно стала бы чем-то иным.

     В небе Шандор был с тридцать пятого года, а служить пошел в тридцать восьмом, - военно-воздушные силы венгров тогда только еще зарождались. В восемнадцатом году Венгрии (как и всем проигравшим в Великой войне) запретили иметь боевую авиацию. Но времена переменились; в Европе пахло смертью, и оттого на старые обязательства принято было смотреть с презрением. Дух, понимаете ли, времени.

     Размах, конечно, был не тот, что у Германии, и все-таки венгры довольно споро разжились механизмами, которые способны были летать, стрелять; и людьми, которые принуждали механизмы это делать. Одним из таких людей и стал молодой Шандор Дебречени: в апреле тридцать восьмого ему исполнилось двадцать три года.

     Здесь необходимо пояснить, что молодым Шандора можно было назвать только с точки зрения физической формы. Вы знаете: реакция, координация, общий тонус и всякие такие прочие вещи, которым принято придавать значение, когда речь идет о войне (словно бы она - всего лишь одна из разновидностей спортивных состязаний). В душе, как я смею предположить, он был вообще вне возраста. Есть такие люди, dasein на тонких ножках, почти лишенные памяти о собственном прошлом; детство представляется им мифом, отрочество - средневековой легендой, юность - дурной сказкой в духе Пруста, а о своем позавчера они узнают из газет, и как ко всей газетной информации, относятся к таким сведениям с изрядным скепсисом. Они наделены поразительной способностью к изменениям, но никогда ею не пользуются, поскольку их не мучает вечный вопрос - отчего я сейчас таков же, как и миг тому назад? ведь нет никакого мига назад. Они живут здесь и сейчас.

     Год сорок первый, апрель; Венгрия вступила во Вторую мировую и начала боевые действия на Балканах. Шандор на этой войне не летал, - о чем сожалеть не стоило, поскольку, боже мой, да разве же это война? В то время Германия собиралась поставить венграм пикирующие бомбардировщики "Юнкерс-87", и Шандор был заранее приписан к одному из подразделений, которое должно было их получить. Поставки сорвались, и лейтенант Дебречени подозревал уже, что все окончится, прежде чем он получит свою машину и пойдет в бой.

     Но вышло не так. Блицкриг затянулся, "Ю-87" перестали виднеться даже и в далекой перспективе, так что в конце концов - в начале августа - Шандор получил перевод во Второй дивизион Четвертого полка, в эскадрилью "Шарга Вихар".

     Вот таким образом он попал на фронт. Но везение это было весьма сомнительным, поскольку ему пришлось летать на "Ю-86". И надо вам сказать, что "Ю-86" - это такая тупорылая тихоходная железяка, про которую и говорить-то противно, а пилотировать ее - и вовсе чистая мука. Единственной приятной стороной августовских вылетов было то, что советские истребители в небе почти не появлялись, да и зенитная артиллерия иванов отличалась некоей робостью. Все считали, что война уже выиграна, и осталось только предъявить купоны в кассу. Да и до кассы - рукой подать.

     Затем летняя кампания закончилась, венгерские авиаторы отправились домой, и в течение осени-зимы-весны жили не так чтобы очень уж плохо. Правда, отдых их, как и все это едва ощутимое участие в чужой войне, был сколько-то игрушечным, ненастоящим.

     - Тихая война по-венгерски, - говорили они друг другу. (Им пришелся бы по душе дзен-буддизм.)

     Только вот многое переменилось. Военная Фортуна, что Никой зовется, отвернулась от немцев, чем привела их в чрезвычайное изумление. Победа отдалилась куда-то в направлении неопределенного будущего, и солдаты Оси поняли, что придется-таки повоевать без дураков.

     И снова пришел июнь, год сорок второй. Шандор оказался в Четвертом бомбардировочном дивизионе в составе Первой авиационной группы, которой командовал его тезка, полковник Андраш. И по большому счету все могло бы остаться как и прежде - "Ю-86", не слишком частые вылеты; только опасности стало больше, да лица окружающих - серьезнее.

     Но не получилось. Уже второго июля Шандора командировали к немцам. В эскадрилью пикирующих бомбардировщиков "Юнкерс-87" - тех самых "юнкерсов", которых венгры так и не дождались в сорок первом.

     "Ю-87". "Штука".

     Ах, "Штука", "Штука", тонкохвостая "Штука". Твоя хищная пасть, твои нацеленные на жертву лапы, и этот вой твоих сирен... "Штука"-ласточка, "Штука"-стервятница.

- - -

     Ефрейтор Советской Армии Алексей Корчук был до того иссушен битвами, что обрел свойственное некоторым старым солдатам нечеловеческое бесстрашие. "Штуки" дождем сыпались с небес, бомбы - мелкой моросью; а он дымил "козьей ногой" и бормотал:

     - Воют, блядь, воют... А хули они воют?

     - Стращают, лаптежники, - иронически отвечали ему боевые товарищи.

- - -

     Здесь все было по-настоящему. В привольной лазури Черноморья (вода, воздух, синий дым) шла война без правил; без жалости; без оглядки.

     И в этом опасном пространстве хищными рыбами обитали "Штуки". Шандор попал в эскадрилью Руделя. А капитан Ганс Рудель уже тогда был знаменитым бомбером, одним из лучших пикировщиков Люфтваффе. Позже о нем сложат легенды, позже он превратится в эпитомию пилота без страха, - но с упреком, - позже он потеряет ногу, переживет многое и многое, позже попадет в плен. И позже он напишет книгу воспоминаний. (Но в той книге ни слова не будет о венгерских стажерах под его командованием.)

     Они стояли близ Симферополя: великий авиатор и стадо зеленых юнцов, которые быстро выбирали один из двух путей - в могилу или в асы.

     Шандор учился. Ему, классному летчику, "Штука" давалась без лишнего сопротивления, как норовистая лошадь опытному наезднику. Он совершил несколько десятков боевых вылетов, бомбил обозы, танки, мосты и корабли, был дважды ранен пулями советских Яков, потерял трех стрелков, один раз горел, совершил вынужденную посадку, но уцелел и был подобран самим Руделем.

     Капитан (уже капитан; кавалер чего-то там и почетный кто-то там) Дебречени прошел огонь и воду; и не сломался, но стал тверже и опаснее. Не так давно, всего пару лет тому назад, он был не более чем праздным летуном, блистательным гусаром на стальном пегасе. Тихая война по-венгерски сделала его солдатом. Теперь же он стал воином.

     Незадолго до Сталинграда Шандора отозвали. Вместе с майором Ене Корошем он должен был наконец-то заняться формированием венгерской эскадрильи пикировщиков. Нет, никакого особенного энтузиазма они уже не чувствовали. Все это перестало быть для них приятной прогулкой с легким привкусом приключения, и оттого их не очень занимало: на чем летать, где и с кем.

     Так что для них не стало большим потрясением, когда немцы подвели и на этот раз. Шандор не отказался бы вернуться к Руделю, и вновь воевать вместе с лучшими из лучших, но командованию было не до того. Он остался в венгерской бомбардировочной.

     В ту зиму он летал на сто одинадцатых "Хенкелях", получил еще одно ранение, дальше четыре месяца валялся в лазарете, записал на свой счет два сбитых истребителя, потерял машину (с трудом дотянул до своих, выбросился с парашютом, вывихнул ногу), и - все-таки дождался.

     В июле венгры получили дюжину "Штук" серии D-3. Старушки "Доры", - на таких же Шандор летал над Украиной, - они уже были изрядно потрепаны в боях и никак не относились к последнему слову техники уничтожения.

     К августу сорок третьего эскадрилья пикировщиков "Кокосовый орех" с майором Корошем во главе прибыла на восточный фронт.

     В небе над СССР оставалось мало места для устаревших "юнкерсов". За два прошедших года истребительная авиация иванов набрала силу, а зенитки нынче ховались в каждой лощине.

     В течение трех недель они потеряли четыре "Штуки". И Дебречени с Корошем, как и всем остальным, невзирая на полученный во время стажировки в Люфтваффе опыт, постоянно приходилось латать пулевые пробоины в своих машинах. Стрелок Шандора сбил два МиГа и был убит ответной пулей. Новый, Ласло, сбил четыре истребителя, и тоже был убит.

     Он погиб как раз в тот несчастливый день, когда Шандора подожгли под Киевом. Шандор опять прыгал. Он видел на земле войска большевиков, он знал, что ветер нынче с запада, - и проклинал то и другое. Впрочем, он всегда брал с собой пистолет с одним патроном. Поэтому до плена дело не дойдет.

     Так он считал.

     И, очевидно, русский истребитель считал так же. Он проводил "Штуку" Шандора до столкновения с землей и вернулся. А вернувшись, расстрелял по парашютисту остаток боеприпаса.

     Черт его знает, родился ли Шандор в рубашке, или же, наоборот, довлел над ним тяжелый рок, только его не убило. Он получил пару пуль и потерял сознание.

     Очнулся уже в ежовых рукавицах СМЕРШа.

     Как говорится, опустим, право, завесу жалости над этой сценой.

     Была кровь и боль, а если вам нужны подробности - почитайте что-нибудь вроде "Молота ведьм" или Яна Потоцкого.

     Прошло четыре дня. Шандор числился в пропавших без вести; немцы понемногу отступали.

     Как говорится - "с ожесточенными боями".

     И тут из зелено-бурой азиатской орды перед изумленными арийцами возник страшный призрак. Был он бледен и небрит, весь в синяках и ссадинах; раны его сочились сукровицей, а в глазах застыло отчаяние.

     Аппариция сия рванула вперед по кочкам, воронкам и брошенным окопам, преследуемая ожесточенным огнем легкого стрелкового оружия коммунистов, - и не зацепило ее, как призраки неуязвимы есть для пуль, и добралась она к своим условно-жива и в последние полчаса невредима, и завопила от счастья диким голосом, и ударилась оземь бездыханна.

     Это был Шандор Дебречени. Его не отправили в тыл, не расстреляли, и как-то же удалось ему бежать, удалось добраться до фронта и перейти его. Не изловили, не подранили - дошел до своих.

     И угодил прямо в ласковые руки отряда эсэсовцев. Оправясь от ошаления, те особо разбираться не стали и сломали Шандору еще пару ребер.

     Но СС, знаете ли, это все-таки не СМЕРШ, - их параноидальные задвиги несколько сдерживались знаменитым Дойче Орднунгом. Шандору впору бы назначить этого Орднунга главным божком своего личного пантеона, поскольку только благодаря ему он и остался жив еще на некоторое время. (Чему он в тот момент не очень-то обрадовался.)

     Конечно же, на орехи ему перепало, что вашей белочке; церемониться с потенциальным диверсантом никто не собирался - не то было время. Но все ж командир подразделения - их славное штурмбанфюрерство - сделал запрос, озаботился прояснением ситуации, а установив факты с некоторой степенью достоверности, даже и соизволил принести Шандору извинения за несдержанность своих людей: "Но, герр капитан, вы, я надеюсь, понимаете, что рисковать мы просто не имеем права - слишком многое поставлено на карту".

     Шандора наскоро заштопали, и в октябре сорок третьего он вернулся в свою эскадрилью. Больше не летал: "Kokuszdio" уже отбывал с фронта. Восемь из двенадцати "Штук" были потеряны, в живых остались всего пятеро из летного состава. Скорее, четверо. Эйфория побега прошла у Шандора в первые же мгновения пребывания у эсэсовцев, - и отнюдь не из-за одних лишь вдумчивых арийских побоев, - да так и не вернулась. Даже самая простая радость быть живым, даже самое естественное для него - желание летать - и те не появлялись больше. Он валялся на койке куском мертвечины, и с извращенным удовольствием ощупывал грубый надлом внутри себя.

     Ему казалось, что капитана Шандора Дебречени кто-то убил.

- - -

     Сержант Советской Армии Алексей Корчук был скорее оптимистом.

     - Теперь фашистам пизда! - любил говаривать он на привале своим боевым товарищам.

     - Базара нет, - степенно подтверждали боевые товарищи, воспринимая внутрь комиссарские сто.

- - -

     Двадцать четвертого декабря капитан Шандор Дебречени повесился.

     Какой-то летеха пошел в нужник, через полминуты прискакал назад оглашенный, и: "Шандор! Шандор!" - глаза страшные, кричит, объяснить не может. Побежали, а там висит, дергается. Синий.

     Ну, срезали, позвоночник цел оказался.

     Выкарабкался. В полку много об этом говорили. Кто "трус", кто "сломался", кто "что же, прав он". Всякое говорили, и злословили, и сочувствовали.

     Шандор в это время опять лежал в лазарете. Он твердо решил, что когда его отпустят - убьет себя, только на этот раз будет умней. После этого действительно стыдного эпизода он даже в полк возвратиться не мог.

     Но и здесь не срослось. Шандору вообще не сильно везло в реализации его планов. То ли пресловутый хаос войны, то ли наследственное что-то - неумение предвидеть и создавать собственное будущее. Но только никак ему не получалось жить (и умирать) по задумке.

     Прямо из госпиталя Шандора под конвоем доставили к генералу от авиации Вальтеру Гофману. Трое сопровождающих были вежливы, корректны, предупредительны, и больше походили не на тюремщиков, а на ласковых санитаров. Шандора это задевало, но он делал скидку на то, что по какой-то неведомой причине жизнь его стала цениться в высших эшелонах.

     В тряском фургоне до летного поля, затем ночной перелет на транспортном "Хенкеле", поездка по берлинским пригородам в черном "хорьхе" с занавешенными окнами. И вот уж он - почетный пленник либо хранимое сокровище - вступает в скромный кабинет человека, имевшего славу гениального до безумия.

     Гофман выглядел отошедшим от дел старичком. Маленький, плешивенький, весь какой-то дрожащий, с мышьим личиком и просительной улыбкой, никак не подобающей генералу непобедимого рейха; военная форма висела на нем мешком, и был он тут совершенно неуместен.

     - Здравствуйте, здравствуйте, капитан! Очень наслышан о вас, очень! - Гофман с энтузиазмом вскочил из-за письменного стола и подбежал к гостю, виляя, как под пулеметным огнем.

     И вот же за этой несерьезной, неловкой даже повадкой Шандор - невеликий знаток душ человеческих - мгновенно и безошибочно угадал настоящего генерала Гофмана.

     Да он и не скрывался. А повадка та - так, игрушка, мишура.

     Гофман не был полководцем (это искусство вообще его не занимало). Но исключительную свою внутреннюю энергию он направлял на развитие самых разнообразных прожектов - и всегда доводил их до завершения. Вопреки всем и всяческим прогнозам.

     Такое качество принесло ему протекцию человека, противится которому в открытую не смел никто. Что Вальтера Гофмана несказанно радовало, ибо он был рыбой крупной, хищной, но находился в окружении сущих акул, если не левиафанов.

     Его прототип сверхтяжелого цеппелина на реактивной тяге произвел настоящий фурор в научно-технических кругах третьего рейха. И хотя на данной стадии технологического развития получить практическую выгоду от такой разработки не представлялось возможным, все соглашались, что в самом недалеком будущем подобные машины будут царить во пятом океане.

     - Вальтер, я, право, не понимаю до сих пор, как же вам это удалось? - спрашивал Гофмана один из поклонников-соперников-врагов.

     - Ах, мой милый Августин! - отвечал тот с несколько ядовитой улыбкой. - Работать, работать и не жалеть никаких сил на достижение поставленной цели.

     Августин (а вернее - Герман) тихо ярился и не мог взять в толк - откуда у этого старого сморчка столько пробивной силы?

     Друзья (но лишь самые близкие) шутили иногда: "Вальтер, только не вздумайте скакать по люстрам! Вас, увы, не поймут".

     Впрочем, злоупотреблять этой шуткой не рекомендовалось, поскольку энергия Вальтера выплескивалась временами в самых странных формах.

     Благодаря такой своей живости Гофман - а было ему уже под семьдесят - до сих пор пользовался успехом у женщин, в том числе профессиональных. И если вы знакомы с этой публикой, то понимаете прекрасно, что пользоваться у них успехом совсем непросто; как непросто очаровать мастерством торга опытного багдадского купца.

     Одна данцигская шлюха цинично говаривала своей товарке о Вальтере: "Выебать, может, и не выебет, но удовольствия масса".

     Но давайте же вернемся в кабинет этого живчика, ведь там сейчас происходит одна из ключевых сцен моего рассказа.

     - Садитесь, гсоподин Дебречени, - сказал генерал, тряся руку Шандора. - Кофе? Коньяк? Шнапс, быть может?

     Шандор отказался.

     - Без околичностей, - генерал сделал короткую паузу. - Известно ли вам, дорогой Шандор, об используемой нашими дальневосточными союзниками тактике Kamikaze?

     Шандор прочистил горло.

     - Kamikaze? Извините, господин генерал, впервые слышу, - он все еще не привык к своему новому голосу. Голосовые связки здорово повредились.

     - Это очень интересно. Они берут устаревшие и неисправные самолеты, грузят их взрывчаткой, и... летят в сторону солнца, - генерал лучезарно улыбнулся: "Я вижу вас насквозь, Шандор".

     - Простите?

     - Один Kamikaze способен уничтожить целый авианосец.

     - Точность должна быть невелика, да и выбрасываться с парашютом над морем... попасть в плен почти наверняка... Плюс шанс не успеть - а тогда верная гибель, - Шандор кашлянул. - Это нелепица, извините.

     - А они и не выбрасываются, Шандор. Понимаете, они не выбрасываются.

     - Вот как.

     В бункере ватная тишина. Еле слышно нарезают время напольные часы, да за дверью, где-то далеко, раздается невнятное бормотанье.

     Шандор потер щеки.

     - Фанатики-самоубийцы?

     - Вас это не шокирует?

     - Нет, пожалуй, нет. Нисколько, господин генерал.

     - У нас скопилось множество старья... летающий металлолом. Мы, конечно, передаем его союзникам, но... это неэффективно. Извините, если вас это задевает.

     - Не задевает, господин генерал.

     - Мы хотели бы создать экспериментальное подразделение. У нас достаточно старых "Ю-87", у нас есть взрывчатка. У нас есть летчики - настоящие патриоты Рейха. И у нас есть опытные пилоты, которые, к сожалению, по тем или иным причинам не могут служить... в обычных частях. Такие как вы.

     - Звучит весьма заманчиво, - хмуро сказал Шандор.

     - Мы предполагаем использовать вас прежде всего в качестве инструктора. Ну а там... Кто знает? Это будет очень просто для вас, Шандор, - улыбнулся Гофман, - делаете все, как обычно, только из пике не выходите. А дальше - бумм! - и наши враги повержены.

     - А мне - почет и слава.

     - А вам - почет и слава.

     В бункере - ватная тишина...

     - Я согласен, господин генерал, - сказал Шандор.

     Он был не дурак - про себя он думал то же самое, что Алексей Корчук любил говаривать своим боевым товарищам на привале. Но что, черт возьми, ему было терять? Да нет, Шандор, быть может, и сам не вполне понимал, отчего он согласился на это предложение. То ли действительно Гофману удалось сыграть на его суицидальных настроениях, - даром что замысел этот был очевиден, - то ли что-то иное совсем вынудило его пойти на такой шаг. Он хотел бы считать, что ему просто все равно. А для нас эти рассуждения играют малую роль. Нам важно то, что господа офицеры вполне друг друга поняли, и достигли согласия влет, без колебаний.

     И говорить тут больше не о чем.

     Гофман кивком отпустил Шандора, и тот направился к выходу.

     - Капитан Дебречени, - Шандор уже приотворил дверь, когда голос Гофмана ударил по нему.

     - Слушаю, господин генерал! - манера Гофмана переменилась. Он буравил Шандора глазами, а губы его сошлись в тоненькую линию.

     - Не вздумайте болтать, капитан. Это мой вам дружеский совет.

     - Сл'шаюсь, господин генерал! - Шандор щелкнул каблуками, пытаясь не отобразить лицом нахлынувшие чувства.

     Никаких шуток.

     Чертов параноик.

     Абсурд. Абсурд. Абсурд. "Ты сам виноват, дубина, это ты выбросил себя самого в пространство бреда".

     Когда это началось? Со СМЕРШа? С волшебного перехода через линию фронта? В лазарете? С того момента, когда больше всего на свете ему хотелось дышать, когда он чувствовал, как что-то с треском рвется внутри его глаз? С Мышонка Вальтера?

     Какая вам разница, Шандор? Здесь не действуют известные вам законы, но кто сказал, что они действовали когда-либо раньше? Война для вас закончилась, и началось безумие, - но была ли вообще та война?

     Идите, Шандор, работайте. Делайте то, что не может быть несделанным.

     Итак, вот оно, новое назначение. Почетная задача. Они стояли в нескольких десятках километров от линии фронта (которая перемещалась с отвратительной быстротой). На грунтовом аэродроме расположились три дюжины древних "Штук". Ржавье, хлам. Их переделывали прямо на месте. Снимали оружие, часть навигационных приборов. Урезали кое-как топливные баки (они текли, но кого это волновало?)

     В длинном дощатом сарае стояли грузовики с аматолом.

     У Ю-87 с "боевым грузом V0a-7d" изменялась центровка. Машина так и норовила задрать нос и свалиться. Летать на этой сволочи было непросто даже для опытного пилота. А опытных пилотов на смерть так просто не посылают; для почетной задачи должны найтись другие - расходный материал в самом прямом значении выраженья.

     Шандор вместе с тремя другими инструкторами целыми днями обучал югендовцев.

     Они снова стояли на Украине: четыре аса и стадо зеленых юнцов, которые быстро продвигались по пути в могилу.

     "Фениксами Гофмана" командовал полковник Герман Хеншель. Типичный солдафон, глыба мяса с сержантским голоском и лицом оттенка "Кровавая Мэри", он питал слабость к контролируемой истерике и рукоприкладству - а прикладывать было что. Летал, впрочем, отменно, хотя и перевалил за пятый десяток.

     Молодняком он занимался мало, потому что брезговал.

     Кроме него и Шандора, был среди них еще капитан Эрнст Бах, - отличный бомбер, он воевал в Испании и во всех последующих кампаниях, но выдвинуться не сумел, поскольку был аполитичен, подозрительно мягок манерою и вообще совершенно не соответствовал образу неустрашимого и безжалостного арийского война. Чертами лица Эрнст сильно напоминал одного великого композитора, но не своего однофамильца, - что было бы, согласитесь, уже немного чересчур, - а не менее прославленного Людвига ван.

     И Генрих... Хотя о нем не надо. На восьмой день он полез в машину курсанта на место стрелка. Перспектива эта была для него весьма необычной, и перехватить управление в случае чего он не мог, но: "Все-таки поспокойнее будет за этого болвана безмозглого", - как он сам сказал.

     На высоте в пятьсот пятьдесят метров болван безмозглый свалилися в штопор. От паники болван забыл все, чему его учили в летной школе (хотя какая там школа в гитлерюгенде), и впаялся в землю самым премилым образом.

     Останки не искали, воронка была метров двадцать в диаметре. Останки; откуда там останки? пыль, все пыль. Прах и тлен.

     Хеншель орал:

     - У вас что, вообще у всех мозгов нет?! Почему летали с боевой нагрузкой?! Не знаете, что такое балласт?! Не могли воды ему накачать? Кретины! Я командую стадом кретинов!

     - Господин полковник, какая разница? Генрих все равно гробанулся бы...

     - К дьяволу Генриха!.. - орал Хеншель.

     Так что Генриха не будем и упоминать.

     "Как вы думаете, Генрих кричал?" - "Не знаю. Но я бы на его месте точно кричал".

     Три недели спустя начались первые боевые вылеты. "Штуки" не работали. (Эрнст сказал Шандору: "Полный провал".) Своих истребителей в небе почти что не осталось, и медлительные пикировщики не успевали даже зайти на цель.

     Кто-нибудь из инструкторов иногда сопровождал смертников на стареньком "ФВ-190А". Но если в небе появлялись иваны, то этому драндулету прикрытия приходилось заботиться только о своей сохранности, а о "юнкерсах" и речи не шло.

     Пробовали отправляться на задание со стрелками. Однако удвоенный расход человеческого ресурса себя не оправдал - к цели все равно прорывалась одна машина из двенадцати. Получается, вроде бы, не так уж и мало, если учесть, что за несколько месяцев в бой ушло больше двух сотен самолетов.

     Но самолетами этими управляли сущие щенки; не так-то и просто врезаться в землю в нужном месте. Удачные операции исчислялись единицами.

     Виктор Рау (Z814) успешно уничтожил колонну грузовиков противника (нельзя сказать, что он ее совсем прямо уничтожил, но от трех грузовиков остались только искореженные запчасти, и еще несколько вышли из строя).

     Экипаж Клауса Крамера и Эрика Шульца (Z825) нанес серьезные повреждения захваченной иванами железнодорожной станции.

     Лейтенант Борх (Z702) подорвал понтонный мост русских.

     Прочее - совсем уже мелочь, то танк, то взвод пехоты; даже смешно, ха-ха.

     Полковник Хеншель чувствовал себя как-то неловко: успехи есть, но больно они ничтожны. Еще большую неловкость испытывал генерал Гофман. Он, в сущности, только сейчас начал отдавать себе отчет в том, что его не любили. Уж очень голодными глазами смотрели на него окружающие, уж очень неприятны были их выдержанные улыбки.

     Хеншель завел обыкновение собирать инструкторов и жаловаться на жизнь с нотками энтузиазма:

     - Так воевать, конечно, нельзя! Будущее за реактивными машинами, господа офицеры, - говорил он.

     - Так то будущее, господин полковник. А мы не будущее. Мы не настоящее и даже не прошлое. Мы - так, кладбище на обочине войны... - отвечал ему Бах.

     - Господин капитан, от вас я этого не ожидал! Что это за пораженчество? И совершенно зря вы так, э-э... Вот флюг-капитан Ганна Рейч работает над проектом "Райхенберг" - это реактивная машина патриота на основе "Фау-2". Это будет истинное оружие возмездия. Их намерены снабдить секретной боевой частью на основе атомного распада. Говорят, что эта штука может уничтожить два десятка городских кварталов зараз.

     - Бог мой, чего только не плетет министр пропаганды...

     - И зря вы это, Шандор! - (ему постоянно приходилось говорить "зря вы это") - И вообще, вчера со мной связался наш куратор, генерал Гофман, и он мне с совершенной точностью обещал, что уже со следующего месяца нам будут поставлять реактивные машины для наших целей. Эти, знаете... "Ме-262". Неисправные серийные и отработанные опытные экземпляры. Мы будем их доводить, и, значит...

     - Погодите-ка, это проект "Швяльбе"?

     - Ну да, и бомбардировочный вариант тоже. "Штурмфогель".

     - Да, это хорошо. На этом можно прорваться. Если они, конечно, будут в летной кондиции.

     - Именно, мы сможем прорывать заслон ПВО. И превосходно! Вскоре нам доставят реактивные ускорители "Борзиг" - с ними можно будет разогнаться до умопомрачительной скорости.

     - А я слышал, что эти "Швяльбе" очень тяжело отрываются от земли. А уж с "Борзигами"? Со взрывчаткой? Эти штуковины будут разбиваться прямо на взлете; попомните мое слово, Герман, - прямо на взлете...

     И они действительно разбивались.

     Первые три "мессершмидта" прибыли в конце августа. Это были опытные V2 и V4, программа испытаний по которым закончилась, и одна из первых серийных машин. Серийную "Ласточку" Люфтваффе не приняли, сославшись на серьезные дефекты в системе управления. Самолеты сопровождали несколько техников и заводской летчик-испытатель.

     - Должны были прислать еще и V3, - сообщил он, - да она разбилась. Хотя какая разница, все равно вы их использовать не сможете. Это ведь истребители, а не бомбы летающие.

     Первые полеты все же прошли нормально. Без груза новые "мессеры" летали чертовски неплохо. Но это ничего не давало, потому что кому они были нужны без груза?

     Пробный вылет с полной выкладкой доверили Шандору. Тонна балласта и два пятисоткилограммовых ускорителя под крыльями.

     Шандору было не по себе. "Ласточка" выглядела так, будто оторвать от земли ее можно только с помощью воздушного шара. Но деваться было некуда - спички тянули честно; только присланный с "мессерами" заводской пилот отказался. Он так и сказал: "В отличие от вас, я точно знаю, что она не взлетит". И спичку тянуть не стал, объяснив, что готов к риску, но не к самоубийству.

     Понаблюдать собрались все: Хеншель, Бах и летчик-испытатель стояли вместе у начала взлетной полосы, а рядовые смертники толпой расположились немного поодаль. Новая машина вызывала у них энтузиазм. Смерти они не боялись, но не желали подыхать зазря.

     Шандор забрался в кокпит, разогнал обслугу и незаметно перекрестился. Никаких религиозных чувств он, католик лишь по воспитанию, не испытывал; но взлетать хоть без какого-нибудь ритуала на счастье - просто не мог.

     Самолет разгонялся еле-еле, и сто девяносто набрал у самого конца дорожки. В этот момент Шандор коротко коснулся тормозов. Машина подняла хвост, заработали рули высоты и "Ласточка" индюком оторвалась от полосы.

     Полковник Хеншель следил за идущим над самой землей самолетом, приставя ко лбу ладонь:

     - Глядите-ка, полетел! - с радостным изумлением сказал он.

     - Невероятно, - буркнул заводской летчик, - этот ваш венгр, он что, левитировать умеет?

     - Захочешь жить, - улыбнулся Эрнст, - взлетишь и на кирпиче.

     Заводской пилот поморщился.

     - Как я понял, вы взлетаете не затем, чтобы жить, - сказал он и пошел к штабному домику.

     "Ме-262" был чертовски быстрым истребителем, а уж бомбер из него получился поистине "шнель-". И все же с тонной взрывчатки, с тяжелыми реактивными ускорителями под крыльями... это был настоящий летающий гроб - неповоротливый, незащищенный, обреченный. Он мог разогнаться до семисот десяти километров в час, - а с работающими ускорителями почти до восьмисот, - но едва был способен маневрировать, и очень неторопливо набирал высоту. Новейшие "Фокке-Вульфы-190" развивали семьсот двадцать. Истребители большевиков были лишь немногим медлительнее - но зато они всегда имели преимущество по высоте; а в воздушном бою высота и скорость - валюты конвертируемые между собой.

     Шандор потом не мог вспомнить, как он приземлился; воспоминания начинались с того момента, когда он спрыгнул с крыла. Его била мелкая дрожь, одежда промокла насквозь, - хотя в кабине "Швяльбе" и не стояла такая адская жара, как в одномоторных винтовых машинах.

     - Ну что? - спросил подошедший Хеншель.

     - Это утюг, - сказал Шандор. - Долететь на нем можно. А летать нельзя.

     - Долететь - это главное, капитан! Нам ничего больше и не требуется!

     - Я себе не представляю, как на этом гробу будут летать наши солдатики...

     - Полетят! Во славу нации, - уверенно ответил Хеншель и ушел, вполне удовлетворенный.

     Шандор с некоторым трудом достал папиросу из портсигара.

     - Шандор, вы рехнулись? Сейчас рванет же, - с испугом сказал Бах.

     - Дорогой Эрнст, мне плевать...

     - Что, так паршиво?

     Шандор глубоко затянулся и ответил:

     - Да.

     Вечером они с Эрнстом надрались в два рыла. Шандор в сентиментальном тоне вспоминал о пикировщиках, о Руделе, о небе Украины.

     - ...и кто это вообще придумал летать без стрелка, в одиночку? - говорил он чуть пьяным голосом.

     Эрнст улыбался.

     - Без стрелка за спиной я чувствую себя голым, - говорил Шандор.

     Эрнст расхохотался:

     - Голым, поставленным раком и с приветливо приоткрытой задницей.

     - Именно так, Эрнст, и совершенно зря вы иронизируете.

     - Да-с, эта "Ласточка" - просто летающее ведро. Я слышал, что у славян, - пояснил он, - есть такой сказочный персонаж - ведьма, которая летает на ведре. Ее зовут... вроде бы, Jaga.

     - Неплохое сравнение.

     - В конце сказки эту ведьму обычно жарят в печи.

     - Как и нас, Эрнст, как и нас. Неплохое сравнение.

     Радио сообщало, что Ганс Нюберт на опытном "Фи-103" - тот самый проект "Райхенберг" - героически прорвался к Лондону. Теперь у англичан вместо Адмиралтейства полно отличного щебня, хоть грузовиками вывози... Славный летчик имел возможность выброситься с парашютом, однако ему грозит месть разъяренных англичан.

     Нюберт погиб, конечно, - согласились они между собой. И "Хенкель", с которого запустили эту штуку, англичане должны были сжечь. Ну да вот так мы тут живем.

     Они немного поговорили об этом, и еще о том о сем, и еще раз посмеялись над грузовиками со щебнем. Помолчали.

     - Вы знаете, Эрнст, у меня дьявольски болит что-то в руке. Как будто вену клещами выдирают, и... впрочем, извините.

     Помолчали.

     - А ночами, когда они поднимаются в воздух, я сомневаюсь - есть ли они вообще? Может быть это что-то гудит у меня в голове? мммммммм-ммм. Вы слышите этот звук ночами?

     - Когда бомбер начинает думать, что никаких истребителей нет - это значит, что ему скоро пиздец. Вот так, Шандор.

- - -

     Помимо прочих разнообразнейших достоинств, старший сержант Советской Армии Алексей Корчук обладал еще и развитым чувством прекрасного.

     - Гля, как ебнуло, - сказал он своему боевому товарищу, наблюдая за падением обломков очередной "Штуки"-смертницы, у которой от точного попадания сдетонировала боевая часть.

     - Нехуево, - степенно подтвердил боевой товарищ и поправил ремень ППШ.

- - -

     "Капут" не может передать всю глубину ситуации.

     "Ласточки" поступали едва-едва и часто бились даже в тренировочных полетах, и потому смертники продолжали летать в основном на "Штуках" - с теми же мизерными результатами.

     С каждым днем существование становилось все паршивее и паршивее. А осенью сорок четвертого дело было совсем уж труба. "Фениксы" тогда стояли в Венгрии. Хотя Шандор не видел в этой стране ничего общего с той Венгрией, в которой он жил до войны. Зато она была похожа на Венгрию пятнадцатого года. На Венгрию, в которой он родился.

     В середине октября адмирал Хорти заявил о перемирии. Германская Двадцать четвертая танковая дивизия устроила в Будапеште небольшую заварушку, и посадила идейного нациста Салаши на место регента. Генерал-полковник Миклош, командующий Первой венгерской армией, немедленно перешел на сторону русских.

     Утром восемнадцатого голубоглазый камикадзе подошел к капитану Дебречени и выплюнул ему в лицо:

     - Дерьмо вы, Шандор. Вы из нации трусов и предателей... - но не договорил, потому что Шандор коротко замахнулся и врезал ему по морде:

     - За бараки. Драться. У меня есть сабли, - в голосе его было совершенное безразличие.

     Они ушли за бараки, а пять минут спустя Шандор вернулся один. Сабли в ножнах он держал левой рукой, с легкой брезгливостью отводя ее в сторону. Из сантиметровой царапины на щеке сочилась яркая кровь.

     - У нас в Трансильвании клинки не хуже гейдельбергских, - буркнул он в сторону Баха.

     - Я вижу Шандор, я вижу, - ответил Эрнст. Десять лет спустя он восхищался Эженом Ионеско. Вот только тот ему кого-то напоминал.

     Хеншель был в ярости:

     - Считайте, Шандор, что вы подарили большевикам танк!

     Шандор пожимал плечами и размазывал кровь по лицу.

     А дело было совсем уж труба. Машины были - но поганые. Кадры были - но кошмарные. Поступления свежих гитлерюгендовцев пркератились. Вместо них прибывали какие-то пожилые немцы с тоскливыми лицами, бандитского вида венгры и румыны, итальяшки-фанатики; отребье, уголовники и сумасшедшие. Оберста чуть не хватил удар, когда в нестройных рядах очередного пополнения он увидел откровенно семитский шнобель, увенчанный глазами с пресловутой грустью всего еврейского народа. Вся эта орава пьянствовала хуже русских, буянила и совершенно не умела летать.

     "Штуки" кончились, и сей воздушный цирк вынужден был оседлать "Ласточек". Истребители доставали их нечасто, да и зенитки оказались не очень эффективны. Но огромное количество самолетов разбивалось безо всякого боя - на взлете и позже.

     Неудачи преследовали смертников, и в конце концов это невезенье перекинулось даже не инструкторов. Сначала у полковника во время тренировочного полета на "Ме-262Ц" заглохли оба двигателя и он оставил машину (пилот растерялся и погиб вместе с самолетом). А затем, в конце ноября, Эрнст Бах разбился при посадке. Его "Фокке-Вульф" развалился чуть не в хлам, но сам он выжил. Сломал обе ноги и получил сотрясение мозга.

     Всю зиму продолжалась битва за Венгрию. Большевики ожесточенно лезли на позиции венгров, а венгры (под командованием немецких офицеров) ожесточенно их защищали. Всю зиму смертники вылетали в бой. Новые самолеты перестали поступать, и новых людей тоже не было, так что к началу февраля в "Фениксах" осталось лишь семнадцать смертников, трое инструкторов (один из них инвалид), несколько человек обслуги и восемнадцать "мессеров" - о техническом состоянии которых лучше не упоминать.

     А тринадцатого февраля Будапешт был взят. (Тринадцатое. Несчастливое число. Венгрия была потеряна. А ровно через три месяца, тринадцатого мая сорок пятого года, капитулирует Германия. Но тогда никто еще - даже большевики - не ожидал, что война закончится так скоро.)

     И в этот же день, тринадцатого февраля, в пять часов утра, в кабинет генерала Гофмана явился человек важного вида и функции. Гофман, сморщенный, бесформенный, сидел за столом и слушал. А визитер расхаживал перед ним и вещал самым ласковым тоном:

     - Знаете, Вальтер, я долго ждал этого дня.

     Нале-о.

     - Вы выбросили на ветер миллионы - и это только в технике. А ведь вы еще и уничтожили самый цвет наших летных кадров? И зачем? Эффект - тьфу, ничтожен. Он равен нулю, и все! Ухо от селедки.

     Напра-о.

     - Вы понимаете, Вальтер, что это значит?

     Нале-о.

     - Ну как, Вальтер, при вас ли ваш "вальтер"? - и Августин (а точнее - Герман) рассмеялся, как дитя. - Если нет - я одолжу вам свой.

     И он действительно вытащил из кобуры пистолет и с легким стуком положил его перед Гофманом.

     После чего, как говорится, "произошла безобразная сцена" со стрельбой и беготней; в результате всего этого генерал Вальтер Гофман перешел в состояние, несовместимое с дальнейшим пребыванием в материальном теле. Число убитых и раненых в точности не сообщалось.

     В это самое время на офицерском собрании "Фениксов" полковника Хеншеля била очередная истерика.

     - Это черт знает что! Небоевые потери чудовищны! Они разбиваются на взлете, у них глохнут двигатели, они взрываются ни с того, ни с сего! Что они нам посылают? Что за дерьмо?

     - Господин, - кашлянул Бах, - но ведь в этом нет ничего удивительного... нам поставляют отработавшие свое опытные модели...

     - Постойте, Эрнст, это тут ни при чем, - сказал вдруг Шандор. - Полковник...

     Он резко закашлялся.

     - Я саботировал все эти самолеты.

     Хеншель подавился воздухом.

     - Вы что?! Что вы делали?! Шандор, я правильно вас понимаю?!.

     - Я саботировал самолеты. Знаете, гаечку открутить, тягу подпилить, и все такое, господин полковник...

     - Капитан Дебречени! Это что, какая-то глупая шутка?! Вы что, с ума сошли?

     - Я не шучу, полковник. Я портил самолеты, сознательно, с умыслом, в здравом рассудке.

     - Герман, постойте! - крикнул Бах, увидя, что Хеншель наливается дурной кровью. - Это какой-то бред, этого не может быть! Он не отдает себе отчета...

     - Заткнитесь, Эрнст, - коротко уронил Шандор.

     Хеншель шумно выдохнул и повернулся к стоявшему у двери лейтенантику:

     - На гауптвахту его!

     - Господин полковник, у нас нет гауптвахты!

     - Мне плевать! Заприте его где-нибудь и поставьте стражу!

     Шандора увели (точнее, он ушел вместе с конвоирами из числа смертников). Хеншель шумно лакал из стакана коньяк.

     - Бах, вы что-нибудь понимаете? - из уголка рта у Хеншеля вытекала янтарная струйка.

     - Пожалуй.

     - Он это серьезно?

     - Допускаю.

     - Тогда нам следует его расстрелять, - сказал Хеншель, отирая лоб.

     - Помилуйте, да ведь нет доказательств...

     - А признание?!

     - Бог мой, ну и что? А даже если он действительно это делал - ну и что?! Вы собираетесь казнить смертника? Это просто смешно...

     - Он не смертник, он инструктор! И вообще, что за чушь вы несете, это же война! Он предал Рейх!

     - Полковник, здесь уже нет никакого Рейха и нет никакой войны. Здесь остались мы с вами, эти самолеты, голос в телефонной трубке да еще долг.

     - Долг, долг перед Рейхом!

     - Долг перед самим собой, Герман.

     Они замолчали.

     - А ведь вас я тоже расстреляю, Эрнст, - спокойно сказал Хеншель. - Вместе с этим Шандором расстреляю.

     - Только это нам и осталось, Герман. Так или иначе.

     Вернувшиеся конвоиры увели и Эрнста.

     Через полчаса, на плацу (это был участок земной поверхности, мало чем отличавшийся от всех прочих), состоялось последнее построение "Фениксов Гофмана".

     Хеншель, необыкновенно спокойный, сообщил:

     - Мы отправляемся в последний вылет. Мною получен приказ атаковать войска большевиков на территории Будапешта. Взлетаем, как только рассветет. В бой пойдете вы все, за исключением Гочека. И конечно, за исключением капитанов Баха и Дебречени. Которые немедленно будут расстреляны за измену Рейху. Это все. Можете остаться и наблюдать казнь, а затем до рассвета вы свободны.

     У них был только один пистолет на всех - личное оружие самого Хеншеля.

     - Герман, по-моему у вас сточен боек, - сказал Эрнст.

     Герман Хеншель целился в Шандора и раз за разом спускал курок. Пистолет производил сухие щелчки, но стрелять отказывался.

     - Дерьмо... А вам везет, Шандор, - лицо полковника посерело от гнева, - подлецам всегда везет.

     - Господин полковник, - робко спросил лейтенантик, - может быть нам их задушить или прирезать?

     - Руки марать о такую мразь, - Хеншель скривился. - Живите, сволочи. Надеюсь, иваны не расстреляют вас, а засадят в свои концлагеря, чтоб вы там гнили заживо.

     - Герман, я бы хотел... - начал капитан.

     - Заткнитесь, Эрнст! Даже и не рассчитывайте! Мы полетим без вас!

     Когда все разошлись, Эрнст сказал Шандору:

     - Некрасиво, Шандор. Попросту некрасиво.

     Они посидели на промерзшей земле с четверть часа и пошли в барак.

     Рассвело. Все было готову к последнему вылету.

     - По машинам! Эрик, возьмите Z014! Келлер, бросайте свою развалюху, Z017 Гочека теперь ваша!

     Карел Гочек стоял у машины оберста и невнятно клянчил. От него несло сивухой.

     - Карел, вам нельзя летать. Вы алкоголик, Карел, вы деградируете на глазах, - говорил ему Хеншель, чувствуя стандартную смесь жалости и презрения.

     - Какая к дьяволу разница, - вяло ответил Карел, - один раз долечу, больше и не понадобится.

     - Вы не долетите, Карел, вас собьют в таком состоянии. А если и долетите - то не положите машину в цель.

     "И черт с ней", - подумал Карел по-русски.

     - "Швяльбе" - даже дефектная! - с тонной аматола стоит под сто пятьдесят тысяч рейхсмарок. Вас мне не жалко, вы пушечное мясо, за вас никто пфеннига не даст. Но угробить по пьянке одну из моих драгоценных ласточек я вам не позволю.

     - Да ведь последний вылет, господин полковник...

     - Не позволю!

     "И черт с тобой", - подумал Карел по-русски, захлопывая фонарь командирского "Ме-262".

     "Ласточки" уходили по двое. В пятистах метрах от летного поля Z017 Келлера, шедшая в последней двойке, задымила, свалилась на крыло и врезалась в землю.

     Карел потер лоб и пробормотал: "Вот как". А затем тоже тоже направился к бараку.

     - Ушли пташки. Капут господину полковнику. Принимайте командование, господин капитан.

     - Командование чем? Калекой, пьяницей и предателем. Хороши подчиненные, не пожаловаться, - усмехнулся Бах.

     - Уж что нашлось, господин капитан, не обессудьте.

     - Вернее, что осталось, - сказал из угла Шандор.

     - Послушайте, Шандор... - мягко начал Бах.

     - Нет, извините! - Шандор встал и откинул голову. - Вы, капитан, не понимаете моих мотивов, вы даже не понимаете, что именно я делал, вы вообще ничего не понимаете и понимать не желаете, вы тупо уперлись... - и тут зажужжал испорченный телефонный звонок.

     - Кому-то из нас все, - с надеждой сказал Карел и прошел к телефону.

     В короткие секунды разговора им всем троим показалось, что вся прожитая жизнь пролетела у них перед глазами.

     Карел повесил трубку и обернулся к двум капитанам.

     - Мост. Это мост.

     - На этот раз - мост, - сказал гауптман. - Я пойду.

     Он зашевелился, заерзал в продавленном кресле и протянул руку к костылям.

     - Стой, - сказал Шандор. - Стой, - сказал Шандор, - не надо.

     Бах покосился на него и негромко произнес:

     - Оставь, Шандор. Это ты ничего не понимаешь, ты просто не понимаешь.

     - Нет, - сказал Шандор, - я все понимаю, я все прекрасно понимаю. Я понимаю много больше вашего, Эрнст.

     Он тяжело сглотнул и продолжил:

     - Теперь моя очередь. Полечу я.

- - -

     Когда гвардии старшину Алексея Корчука разрезало надвое обломком шандоровской "Ласточки", он только и успел что шепнуть своему боевому товарищу:

     - Не дожил, - а затем его не стало.

     - Не дожил, - степенно подтвердил боевой товарищ и снял с Корчука сапоги.

- - -

© рой аксенов, 2003



< Во всякую фигню. > < В Пуговички. >
< Рецензии в Библиотеке Свенельда >
< Ваш личный донос о вышеизложенном в ФБР >
< Хрюкнуть в КГБ >

TopList
last modified 08.04.03