Юрий Нестеров

В бомбе




Назовем его... ну, скажем, Гантенбайн.
Это недавно покинутый женою мужчина средних лет, среднего сложения и средних способностей, работающий в средних амбиций фирме консультантом по налогообложению; словом, абсолютно средний тип, уникальный лишь тем, что у него имеется двойник.
Который здорово его раздражает.
Не поступками, ущербляющими интересы Гантенбайна - он и Эндерлин (так зовут двойника) лично не знакомы, хоть и живут неподалеку, - но самим фактом своего существования. Есть общие приятели, восторгающиеся их похожестью (нет, не брат, устало повторяет Гантенбайн) и упорно предлагающие представить их друг другу; Гантенбайн упорно отшучивается. Эндерлин, судя по всему - тоже. Гантенбайн хорошо его понимает. Наличие двойника бьет по самолюбию, подрывает ощущение собственной значимости; двойник - это как... как одинаковые рубашки на вечеринке, как два остряка с одним анекдотом - только гораздо хуже. Гантенбайн двойника понимает, но - недолюбливает.
Несколько раз он видит его издали.
Однажды они встречаются в автобусе, сталкиваются угрюмыми - будто булыжники, - взглядами и далее всю дорогу не замечают друг друга. Дома Гантенбайн долго стоит в ванной, вспоминая лицо Эндерлина. Глаза, губы, подбородок, пробор... тот же нос с горбинкой, родинка на щеке... Стоп! Гантенбайн касается пальцем родинки и зажмуривается.
У него-то родинка слева, а у двойника - точно! - наоборот. И волосы, стало быть, зачесаны на другую сторону... Лицо Эндерлина есть совершенное отражение его собственного лица! Потому-то для сторонних наблюдателей они всего лишь "похожи", а Гантенбайну, знающего себя больше по зеркалу, Эндерлин кажется абсолютно идентичным.
Гантенбайну становится жутко.
В конце концов, к близнецам мир попривык, это забавно; но за феноменом "зеркальных" близнецов сквозит некая зловещая _неслучайность_.
Гантенбайн лихорадочно ворошит обрывки сведений об антиподе: налоговый полицейский - раз... ушел от жены - два... стажировался за океаном... Уж не тот ли это грант, что некогда уплыл из-под самого носа Гантенбайна?!
Но, если он - мое полное отражение, если его наклонности и поступки противоположны моим, торопливо размышляет Гантенбайн, то он обязан быть бунтарем, отщепенцем, изгоем... черт-те знает кем, - но только не законопослушным гражданином?! Однако...
Однако ничего такого за двойником не наблюдается.
Гантенбайн слегка успокаивается.
Ему невдомек, что будь он гением, то Эндерлин наверняка стал бы редкостным злодеем (и - наоборот, наоборот!), но Гантенбайн - обычный человек, в котором высокое и низкое, взаимно компенсируя друг друга, дают в итоге приемлемую для общества личность.
То же верно и для Эндерлина.

***

Остаток вечера Гантенбайн коротает за чтением. Он обожает романтиков начала XIX века и выдуманные ими ужасы - такие уютные, камерные, в коих нет места угрозе всеобщего уничтожения, экологическим катастрофам и тотальной промывке мозгов. Романтики, кстати, считали двойника предвестником скорой смерти.
Гантенбайн зевает.

***

Тем злополучным вечером Гантенбайн возвращается из театра в приподнятом настроении. Постановка порадовала, и даже _тот_ в соседней ложе, шикавший там, где аплодировал Гантенбайн, не сумел испортить удовольствия. Погода чудная, Гантенбайн оставляет такси в квартале от дома, решая немного пройтись.
Он живет в центре: вот по этой улице до площади перед зданием муниципалитета, потом направо. Если взять чуть левее, то придешь к дому, в котором живет... впрочем, Гантенбайн тут же запрещает себе думать об Эндерлине. Улицы пусты: добропорядочные бюргеры, отужинав свиными ножками с капустой, готовятся ко сну. Гантенбайн вдыхает полной грудью терпкий весенний воздух, просвистывает первые такты арии Зигфрида, поворачивается лицом к улице, ведущей на площадь и - замирает.
Песенка отважного нибелунга остывает на его губах.
В темном устье улицы (свет уже погашен, муниципалитет экономит электричество) маячат незнакомые молодые люди, ссутулясь, словно неандертальцы. Гантенбайн ловит в искоса бросаемых в него взорах жадное ожидание момента, когда беспечный прохожий углубится во тьму, Ему становится тоскливо. Он отказывается от первоначального маршрута и идет вдоль освещенного автобана - мимо мчат авто, сплошь джипы ("Почему, - рассеянно дивится Гантенбайн, - разве в нашей уютной стране неважные дороги?"), - а потом резко сворачивает и наугад пробирается какими-то закоулками: вдоль бараков времен стачечного движения и шеренг мятых железных коробок с гроздьями замков на дверях; по чавкающим лужам под обезглавленными фонарными столбами; мимо траншей, столь небрежно засыпанных работниками горводоканала, что оставляют впечатление труда гастрабайтеров.
Люди в камуфляже ("От кого они маскируются, в городе-то", - недоумевает Гантенбайн) остервенело бьют стекла телефонных будок...
Стены обшарпанных домов исписаны почему-то кириллицей...
"Остроумное решение, - подбадривает себя Гантенбайн, одновременно отгораживаясь от миазмов разбухших мусорных баков надушенным носовым платком. - Раз я иду здесь, значит, он обязан будет пройти там. Поделом..."
Цивилизованный человек отличается от дикаря не только благоразумием, но и искусством душевного комфорта; даже худший из пороков покрывая эвфемизмом и объясняя целесообразностью.
Наконец Гантенбайн покидает странные задворки, в существование коих не поверил бы, если б не убедился лично, и выбирается к своему дому. Над подъездом - свет. Урны чисты и не опрокинуты. Газон перед домом подстрижен, тротуар вымыт шампунем против перхоти.
Гантенбайн переводит дух, складывает платок. Кивнув привратнику, поднимается в свою квартиру и распахивает окно, из которого видна площадь с мэрией и улица, закрытая ныне для осмотрительных пешеходов. На площади стоит поливочная машина, двое стражников курят на ступеньках ратуши.
Тишина. Гантенбайн тревожится, что опоздал, но высунувшись из окна по пояс, видит, как в начале улицы нерешительно топчется одинокий силуэт.
Тревога ложная.
"Ну же", - злорадно торопит Гантенбайн и в очередной раз поражается странной взаимосвязи с Эндерлином: человек послушно исчезает во тьме.
Некоторое время ничего не происходит.
Потом - торопливый топот. Звук удара. Шелест падения.
Стражники пристально вглядываются во мрак, одновременно гасят сигареты и исчезают за резными дверями мэрии.
Гантенбайн слушает, пытаясь уловить мольбу, напрасные крики о помощи - тщетно.
Лишь пыхтение и ритмичные глухие удары, словно не люди орудуют, а работает некий механизм-молох, собранный в аду специально для того, чтобы бить в живое.
"Господи!" - взывает вдруг Гантенбайн. Ему делается не по себе.
Адский механизм приостанавливает работу, и пару минут спустя на краю площади возникает человек. Он качается, как пьяный.
Он ковыляет до поливочной машины; водитель, невидимый в недрах кабины, приоткрывает воду. Подошедший молча смывает кровь с рук и лица. "Вали, вали! - кричат из мрака. - Ща-а-а-с догоним, гы-гы!"
Куранты на ратуше возвещают полночь, час всякой нечисти.
Гантенбайн возвращается в комнату, торопливо возится в кладовке, что-то там обрушивает, чертыхается и спускается на улицу.
Ночь теплая, пропитанная густым запахом жасмина. Гантенбайн огибает дом и ступает на аллею, ведущую от площади. Он знает, что Эндерлин пройдет именно тут, - потому что сам он не любит эту дорогу.
В правой руке он сжимает биту для бейсбола.
Расчет верен: Эндерлин неловко, словно в гололед, идет навстречу, а за живой изгородью, наперерез ему, зловеще скользят черные тени.
Деревянная рукоятка ерзает во вспотевшей ладони. Гантенбайн перехватывает биту поудобнее и заставляет себя шагать вперед. Двойник его не видит, поглощенный заботой половчее поставить ногу: каждый шаг отзывается болью в потрепанном теле. Вечерний костюм на нем висит лохмотьями.
Они встречаются под платаном. Эндерлин поднимает глаза, в них ни испуга, ни удивления - одно одиночество, до самого дна.
- О, бита, - говорит он грустно. - А где же кепочка - с козырьком?
Пытается шутить, понимает Гантенбайн.
Черные тени за кустами мешкают миг (томительно; ногти Гантенбайна впиваются в рукоять оружия) и - скользят мимо, растворяются в ночи.
Эндерлин запоздало смотрит им вслед, машинально теребя родинку на щеке.
- Спасибо, - вдруг говорит он.
Интересно, с какой стороны у него сердце, думает Гантенбайн. Он чувствует, как вползает на лицо непроизвольная, не стираемая никаким усилием улыбка - точь-в-точь как в детстве, при встрече с закадычным другом после долгой разлуки.
- Здравствуй, - говорит он, подавая открытую ладонь. Ненужную более биту он сует в урну возле дерева.
Он не замечает, как над кроной возникает слабое свечение, сгущается в мерцающую полупрозрачную форму, похожую на громадную опрокинутую воронку, конус которой накрывает двойников, а длинная горловина по спирали уходит к звездам. Стражники из ратуши взирают на невиданное атмосферное явление, разинув рты.
- Здравствуй, - отвечает Эндерлин, протягивая исцарапанную руку. Он тоже улыбается разбитыми губами.
Их пальцы соприкасаются, и...
Взрыв невиданной мощи.
Он мог бы расколоть Землю пополам, но "воронка" вбирает в себя и отсылает прочь всю его чудовищную силу.
Миг она сверкает в небе причудливой пружиной-молнией.

***

Прежде чем ринуться к тайне взрыва вдоль энергетического канала, сквозь головокружительные извивы пространств и времен - маленькое отступление.
Вопрос получения энергии (и - побольше!) издавна занимает человечество. Кое-что оно узнало. Разрушение материальной структуры, например, высвобождает энергию связей между элементами. Теоретический же максимум дает аннигиляция: столкновение материи и антиматерии, при коем все взаимодействующее вещество преобразуется в энергию согласно нехитрой формуле, часто приводимой в рассказах с подзаголовками "научно-фантастический". Пока это потолок земной физики.
Подчеркнув слова "пока" и "земной", обратимся к гипотетическим энергетикам, обошедших нас в гонках цивилизаций на круг-другой. Это у нас наука и техника, у них же - сверхнаука и супертехника! Их влекут на порядки более мощные источники.
Например, сложная психическая организация, именуемая нами душой.
Чтобы убедиться в солиднейшем энергопотенциале т.н. "души", достаточно беглого взгляда на людские деяния за последние тысячи лет; а сверхнаука точно знает, сколько калорий в среднем содержит личность человека, и знает как эти калории извлечь. Остальное - дело супертехники: спланировать появление на далекой (в пространстве ль, во времени ли) планете анти-двойников, задать параметры их жизням, рассчитать точку взаимодействия их душ и аккуратно собрать энергию психической аннигиляции.
И можно дуть за мегапремией.

***

Так кто же они - взорвавшие Гантенбайнов?
Разумные нематоды с другого края галактики, меняющие перегоревшую лампочку в своем суперсортире? Или наши далекие потомки, отчаянно балансирующие на краю энтропийного болота?
Не знаю. Но лично мне как-то несимпатичны существа, взирающие на моих современников, сопланетян (а, значит, и на меня самого) как на аналоги бессловесных и туповатых протонов и антипротонов. И нет никакого желания с этими созданиями лишний раз встречаться. Подобные типы мне _тут_ осточертели.
Так что извини, друг-читатель, - я к ним не ходок.

***

Ну и какая же в этой истории мораль?
Никакой. Быть может, мы так сдержаны в проявлении лучших своих чувств потому, что опасаемся аннигиляции?
Интуитивно подозревая, что находимся внутри гигантской неведомой бомбы?


© Юрий Нестеров, 2003



< Во всякую фигню. > < В Пуговички. >
< Рецензии в Библиотеке Свенельда >
< Ваш личный донос о вышеизложенном в ФБР >
< Хрюкнуть в КГБ >

TopList
last modified 17.04.03