Юрий Нестеров
После Нашествия





 

- Навестим-ка твоего предшественника, - сказал инспектор.

- А?.. – не понял я.

Но инспектор уже покидал мою служебную клетушку.

Вульгарность его манер раздражала, особенно эта привычка отвечать лишь когда он сам сочтёт нужным, в прочих случаях беззастенчиво пренебрегая правилами хорошего тона... однако сейчас мне ничего не оставалось, как поспешить за инспектором.

На улице было пасмурно; низкие серые, не по-весеннему монолитные облака тяжко ползли над домами, лишь чудом, казалось, не задевая флюгеры и дымовые трубы. Прямо напротив комиссариата располагалась кондитерская с украшенной сластями витриною, и всякий раз, когда над её островерхой крышею нависал очередной свинцовый утёс, я ждал, что вот-вот с магазинчика посыплется черепица. Инспектор буркнул себе под нос: что-то насчёт того, что у солнца сегодня ни единого шанса.

Похоже, он и на природу взирал как на потенциального злоумышленника.

А я за время своей службы в полиции не видал ещё ни одного преступника.

***

Правда, служил я всего третий день. На прошлой неделе я оставил наконец ферму, куда однажды заглянул после сессии на денёк-другой – проведать, как и полагается примерному отпрыску, стариков, - да так и провёл там, в силу известных обстоятельств, следующие пятнадцать лет. Дед считал, что мне повезло. Я сам - не знаю. Вначале, помнится, я здорово серчал на него, заперевшего нас в глуши, в обветшалой горной деревушке, вдали от сотрясавших мир событий; решительно пресёкшего мою попытку героического (а как же иначе?) участия в Сопротивлении. Я даже подумывал сбежать, но дед с полудюжиной таких же, как сам, неугомонных старцев, крепко помнивших какую-то древнюю, своей молодости войну, собрал по всей округе аммонал и взорвал железнодорожный туннель, обрубив тем самым кратчайший путь между нашим забытым богом краем и остальным миром. При этом от мира нам досталось несколько цистерн на запасных путях, и, несмотря на обиду, я не мог не подивиться той обстоятельной практичности, с какой крестьяне подходят ко всякому делу. А на тропах через перевал они – дед и его маразматические товарищи, и сагитированные ими селяне помоложе, лет эдак сорока-пятидесяти – установили круглосуточные посты: никого не выпускающие и, особенно, не впускающие никого.

Они быстро отбили у нас, юнцов с горящими взорами, охоту к подвигам. В буквальном смысле слова отбили. Ныне мне кажется, что их жестокость по отношению к нам происходила не только из чувства долга, или страха, или понятной неприязни остающихся к уходящим – проглядывала в ней некая завистливая мстительность остепенившихся, заплывших жирком почтенных глав семейств бесшабашной, свободной, алчущей приключений молодости. Словом, типичный конфликт поколений в нетипичных условиях.

Впрочем, фрондёров вроде меня было немного. Беженцев с той стороны, сюда, было много больше. Особенно в первые лета. Думаю, виною тому явилась шумиха вокруг наших мест, поднятая прессой незадолго до Нашествия: о финансовых злоупотреблениях на строительстве туннеля; иные газеты полагали, что стройка была затеяна исключительно ради возможности этих самых злоупотреблений. Деревня обрела известность - как захолустье из захолустий, - и вот к ней потянулись беженцы. Они шли - измотанные, израненные, испуганные, – шли и натыкались на заслоны, безжалостно заворачивающие их обратно. К мольбам – впустить... хотя бы на ночь... хотя б накормить... - вооружённые карабинами стражи были нечувствительны, поскольку любой из беглецов, даже ребёнок, мог таить в себе приговор - и самим часовым, и их семьям, и всей деревне.

Благоразумнее было не рисковать.

Обычно удавалось обойтись словами: чужаки - стеная, проклиная нас, богохульствуя - кто как - возвращались к себе домой... вернее, хочется верить, что они благополучно спускались в долину и находили там безопасное для себя место. Но, случалось, иные не внимали доводам: пёрли со стеклянными, как у зомби, глазами прямо на выложенные из камней баррикады. Таких наши постовые расстреливали. Дед говорил, что то были Молчуны, точно. Мол, только одержимый Молчуном не внемлет голосу рассудка. Надеюсь, он не ошибался.

Трупы сталкивали шестами в ущелье, по далёкому дну которого струился ручей, похожий с высоты на сверкающую изумрудную ленточку.

***

Прямизна для улочек лежащего у горного кряжа городка – непозволительная дерзость. По горбатым, вымощенным булыжником тротуарам мы поднялись на безлюдную ратушную площадь. На дальнем её краю, перед устьем главного проспекта, украшенным транспарантом "С ДНЁМ СВОБОДЫ!", возвышалась конструкция, в которой я, присмотревшись – помост, ось, перекладина и две аляповато раскрашенные лодочки на свисающих с перекладины цепях, - распознал карусель. При вращении центробежная сила разводит лодочки с пассажирами в стороны, получается забавно... Вне всяких сомнений: карусель. Даже чудно, что сперва я принял её за виселицу.

Отдуваясь, инспектор снял засаленный котелок, извлёк из сюртучного кармана не первой свежести носовой платок и, сопя, начал вытирать багровый лоб и лицо. Короткая прогулка далась ему нелегко. Я деликатно отвернулся.

Мы стояли на трамвайных рельсах, между двухэтажным зданием ратуши с фисташковой крышей и огромным молчащим фонтаном с мокрыми тёмно-зелёными русалками. Часы на ратуше не работали. В каменной чаше фонтана дрейфовали жёлтые листья, точно покинутые экипажами кораблики неведомых лилипутов. Я помнил этот фонтан, но тогда - пятнадцать лет назад - он казался недомерком рядом с башней мэрии, подле двух тысяч квадратных метров стали, бетона и тонированного стекла.

Некогда тут был довольно оживлённый перекрёсток.

Ныне о нём напоминал лишь допотопный светофор, нелепо торчащий из брусчатки. Сквозь его проржавелое нутро пророс плющ и выпал из разбитых сигнальных окошек бурым одеревеневшим водопадом.

Я перевёл взгляд на ратушу. На её кремовой стене, вровень с чугунными завитками балюстрады зеленела бронзовая плита. Было слишком далеко, чтобы разобрать буквы, и я спросил инспектора, в честь какого события – или лица - мемориальная доска на ратуше.

Инспектор пожевал губами, прикидывая, стоит ли отвечать.

- С чего ты взял, что доска? – наконец спросил он, прищурясь. – Может, обычная табличка с названием присутственного места, а?

Своей склонностью вилять около пустяшных вопросов он и ангела довёл бы до греха. За сходную привычку античный мудрец заплатил жизнью... и я вдруг впервые подумал о суровых древних афинянах если не с симпатией, то, во всяком случае, с пониманием.

- Слишком низко расположена, - сказал я смиренно. - И не начищена.

- Неплохо, - оттаял инспектор. – На троечку с минусом.

Он имел в виду наш разговор в тот день, когда я по совету приветливой старушенции в букле, любезно сдавшей мне комнату с пансионом в этом сонном городке (я не планировал задерживаться в нём, но обстоятельства - они это любят – внесли коррективы в планы), зашёл в полицейское управление и спросил: не нуждаются ли господа сыщики в моих умениях.

("Предыдущему постояльцу очень нравилась работа в полиции, - напутствовала меня хозяйка. - Такой интересный молодой человек, вроде вас. Кстати, можете звать меня просто – тётя Джейн...")

Сыщикам было скучно, и они подвергли меня перекрёстному допросу на предмет моих навыков в криминалистике, после которого я осознал абсолютную свою никчёмность не только в сыскном деле, но и во всех прочих жизненных сферах.

Четвёрка детективов с удовольствием созерцала моё смущение, когда в комнату заглянул инспектор. Он имел здесь вес, это сразу чувствовалось. Выслушав ехидный рапорт о происходящем и мой сбивчивый рассказ о проведённых в изоляции годах, он неожиданно сказал, что, пожалуй, возьмёт меня своим помощником. Мы прошли в его кабинет, где он вдруг спросил: помню ли я, сколько столов было в предыдущей комнате? А стульев? Я не смог ответить. "Наблюдательности в тебе ни гроша, - заключил инспектор. – Побудь-ка младшим помощником, пока не научишься видеть. И не тушуйся, младший помощник инспектора Берлах! Глядишь, ещё комиссаром станешь..."

- Эту памятную доску соорудили сразу после Освобождения в честь позапрошлого мэра, нашего первого героя Сопротивления, - сказал инспектор. – Да, пожалуй, и единственного. Официальная версия его подвига гласит, что когда секретарша, управляемая Молчуном, ворвалась в кабинет, чтобы, значит, осуществить дупликацию, мэр с криком: "Никогда! Я выбираю свободу!" сиганул в окно. С пятого этажа. На этот, как его... асфальт. Предпочёл, то есть, смерть утрате человеческого достоинства.

Инспектор хмыкнул.

- Что же тут забавного? – спросил я.

Его цинизм коробил меня, как скрежет ножа по стеклу.

- Что может быть забавного в смерти? - пожал плечами инспектор. – Ничего. Просто я - тогда ещё юнец вроде тебя - вёл следствие и знаю, как всё обстояло. Своё первое самостоятельное дело я отлично запомнил. Девушка вошла в комнату, и мэр привычно потянулся хлопнуть её по попе, но секретарша – уже с Молчуном в мозгах, да, это единственный не подлежащий сомнению факт – взглянула на него с такой неприязнью и осуждением, что мэр вначале опешил, потом испугался, попятился... и выпал в оконный проём. Он не успел крикнуть ничего внятного, в этом все свидетели сошлись. Знаешь, Молчуны умеют глянуть так, что до нутра пробирает.

- Откуда мне знать? – спросил я, ощущая внезапный прилив брезгливости к инспектору, ко всем жителям города. Одно дело - понимать, что все они пережили, но совсем другое – когда тебе напоминают, сколь гадко это было: все без исключения, от мала до велика - Молчуны. Заражённые. Одержимые пришельцами. Целых четырнадцать лет они не были самими собой. Не их вина, конечно, но...

Я отвернулся к фонтану, на дне которого, под зыбким слоем коричневатой воды белели выпуклые круглые булыжники.

- В Оккупацию, - бесцветным голосом сказал за спиной инспектор, - его доверху наполняли кости. Рёбра, позвонки, черепа... русалок не видать. А на месте таблички в честь мэра висел ящик для доносов.

***

Таким образом, от врага мы отгородились надёжно. Конечно, главный приз тут у местоположения деревни, но уж серебряную медаль я без колебаний вручил бы решительности деда. В конце концов, большинство медвежьих углов планеты география не спасла – рано или поздно, но они спасовали перед коварством Молчунов. Видно, не нашлось в них такого старика, как мой дед.

Так, суматоху, охватившую мир в первые дни Нашествия, мы наблюдали по телевидению. Версий о причинах напасти, порою явно безумных, хватало с избытком; казалось, все каналы вдруг бросились состязаться друг с дружкой в скорости впадения в маразм: астрономов вытеснили политики, тех – проповедники и модные актёры, коих живо сменили экстрасенсы и сочинители бульварного чтива; мелькнул генеральский погон, мелькнул и исчез; эфир наполнился цветастыми поп-звёздами, с павлиньим видом вещающими о судьбах цивилизации, притом безбожно путая онтологию с эсхатологией, и обе их – почему-то с проктологией.

Под занавес экран заполонили совсем уж откровенные психи.

Те, кто действительно знал правду, на сцене так и не появились.

Но я что хочу сказать: из всего того бреда дед умудрился выудить крупицу рационального. Услышав обрывок гипотезы, что в распространении Молчунов главную роль играют геометрические формы и цветовые комбинации, дед тотчас разнёс из дробовика все телевизоры в деревне. Лично. Заодно он нацелился было уничтожить и мою магнитолу – не столь из-за опасности заражения, сколь потому, что недолюбливал современные ритмы. Мне едва удалось отстоять её, с нешуточным для жизни риском. Без преувеличения. Я дорожил и гордился своим Thomson’ом, купленным по случаю, но чрезвычайно удачно.

Правда, ко второму месяцу заточения все привезённые мною записи достали уже, а по радио трудно было поймать что-то приличное... да-да, странно, но первое, что я вспоминаю в связи с началом Нашествия, так именно эту деталь: всё меньше и меньше хорошей музыки.

Вскоре в океане эфира вообще настало безрыбье.

Потом всякая трансляция прервалась. Абсолютно: как ни терзай тюнер, не поймаешь ничего, кроме тишины, исчерканной всхлипами атмосферного электричества. Довольно жутковатое пришло время, особенно ночами: когда сидишь под чёрным, прозрачным до самых своих глубин небом, чьи ближние звёзды размером с яблоко, а россыпи дальних – тоньше пыли; а ты думаешь, что пока где-то люди сражаются за свою планету с пришельцами, ты маешься здесь, над мёртвым серебристым ящиком: в тоске, безмолвии, неизвестности. Впору было свихнуться... и однажды магнитола изменилась - прямо у меня на глазах.

Я не сразу в это поверил. Мотнул головой, протёр глаза. Осторожно коснулся чёрной лакированной стенки... материи на динамике... верньеров из слоновой кости...

Пальцы мои дрогнули.

Сомнений не осталось. Неведомым образом магнитола в мгновение ока превратилась в радиолу - прибор, чьё место в антикварной лавке или музее. Я в ужасе отшатнулся и задел полку с записями, которые хлынули на меня чёрным хрустким потоком – мои диски и кассеты, ставшие вдруг виниловыми пластинками, - и я отчаянно барахтался в нём, охваченный ужасом пред пучиной безумия.

Жуткая была ночь.

Но человек привыкает к чему угодно, к любой иррациональности, особенно если та прихлопывает всех разом. Иногда я думаю, что главное качество разума в том и состоит - примирить нас с абсурдом, хотя семантически это суждение ложно. Как бы то ни было, но в деревне довольно быстро свыклись с очевидным: многие окружающие нас вещи непонятным образом превращались в свои многолетней давности аналоги. Во всяком случае, когда я оправился от горячки, сия странная метаморфоза занимала умы гораздо менее, чем грядущий сбор урожая (а новая старая техника ещё не налажена, так её растак), и я позавидовал несокрушимости здравого смысла односельчан.

Жизнь продолжалась.

Я обслуживал дизель-генератор, заменивший нам бесследно сгинувшую линию электропередачи, чинил допотопные механизмы, читал заплесневелые подшивки журналов середины прошлого века, где отважные астронавты с удручающей регулярностью одерживали верх над космическими пиратами, флиртовал с барышнями. Вечерами потягивал пиво в трактире. Ремонт техники при дефиците запасных частей требовал особенной хитрости, и я здорово поднаторел в комбинаторике: что, когда и откуда снимать, куда и на какой срок ставить. Через пару-другую лет я вступил в отряд самообороны, нёсший стражу на перевалах - тот самый. Радиола между тем приобрела вид громоздкого металлического короба, покрытого облупившейся на углах краской цвета хаки; дед вспомнил, что видел такие же у британских парашютистов, шнырявших в его молодости по нашим горам. Иногда я включал её (его?), ловил передачи подпольных радиостанций, коих развелось в последнее время не меньше дюжины. Музыкой они не баловали, зато объяснили наконец-то, что случилось. Кто на нас напал. Звучало невероятно, но когда было особенно трудно согласиться с тем или иным тезисом, я вынимал брегет, которым стали мои наручные часы с автоподзаводом и двумя секундомерами, задумчиво вертел его в пальцах и – соглашался.

Мы - существа беспокойные, особо охочие до того, что нельзя. Это в нас от Адама. Возможно, был ещё какой прародитель, более осмотрительный, более послушный – его гены тоже есть в каждом из нас, - но о нём нам не узнать, поскольку он остался в раю; дремлет, небось, на сытый желудок, там и поныне. А нам тесно в рамках, любая преграда оскорбляет уже фактом своего существования, и мы будем не мы, коли не попробуем её проломить. Даже рискуя просто вывалиться в соседнюю камеру, как заметил один грустный поляк.

И как оно и случилось.

Но я отвлёкся.

С наступлением промышленной фазы цивилизации символом, воплотившим навязчивое стремление человечества выйти за границы, стал вечный двигатель. Миллионы его изобретателей канули в Лету, тысячи негодных моделей обратились в прах, термодинамика мудро объяснила принципиальную невозможность вечного движения, и всё-таки нет-нет, да и появляется очередной прожект, который должен работать, поскольку в нём учтены ошибки предыдущих конструкций... увы, и эта модель отказывается функционировать, но это потому, что реальный мир, такой шероховатый, грубый, приблизительный, не желающий в точности следовать даже описывающим его самого законам, слишком неправилен для неё. Вывод?

Тривиальный.

Построить вечный двигатель в идеальном мире.

***

Подкатил дребезжащий полупустой вагон – выкрашенный в жёлто-багровое, с мутными стёклами в деревянных рамах. Тусклые глазницы фонарей над чёрной дугою бампера придавали трамваю особенно унылый вид.

Мы сели на заднюю скамью, так, чтобы видеть всех пассажиров. Инспектор выбирал место. Кондуктор в синем френче – сутулый, худой, в пенсне с невероятно выпуклыми линзами; с печально сникшими седыми усами – обменял мелочь на два билета. Он кивнул инспектору и задержал взгляд на мне.

- Здравствуйте, - сказал я и тут же сообразил, что обознался.

Кондуктор молча отошёл в середину вагона, неловко опустился на своё место, в профиль к нам.

- Откуда ты его знаешь? – вполголоса спросил инспектор.

- Я его не знаю, - сказал я. – Просто показалось, что...

Я умолк. Не хотелось лишний раз вспоминать ту, десятилетней давности встречу. Стыдно. Тем более, что кондуктор – не тот, за кого я его принял вначале. Похож, да. Может, отец или дядя того бедняги, которого мы... я вдруг почувствовал, что уши и щёки мои горят.

Инспектор поёрзал на скамье.

- Возможно, то, что ты скрываешь, пригодится следствию, - сказал он. – Подумай хорошенько. Я не требую от тебя доклада, наш уговор остаётся в силе, но, настоятельно советую, подумай! Может, найдёшь какую зацепку...

Трамвай обогнул площадь, притормозил у въезда на проспект. Теперь я мог разглядеть карусель во всех подробностях – заклёпки на стальной колонне, лоснящиеся от смазки шестерни, деревянные раскрашенные скамьи, по четыре в каждой лодочке. Возле помоста сидел на корточках унылый механик в комбинезоне. Завидев меня, он вскочил. Вагон тронулся, карусель поплыла назад. Я обернулся. Механик смотрел вслед, как мне показалось, с неприязнью. И, словно подтверждая мою догадку, вдруг презрительно сплюнул на мокрый булыжник.

Странный тип.

- Он спутал тебя с моим прежним помощником, - заметил инспектор, рассматривая отражение в стекле.

***

Упомянутый моим патроном уговор случился вчера. Я как раз обустраивался в выделенной мне комнатушке, когда в ней возник инспектор: хлопнул на стол кипу разномастных, тут же взорвавшихся пылью папок и громогласно, перекрывая хихиканье сыщиков за стеной, так нелюбезно встретивших меня в первый день, приказал заняться делом о пропаже алмазов господина Селона.

Инспектор вытащил из стопки пухлую засаленную папку и сдвинул её на край столешницы.

"Остальные дела нужно списать в архив! – добавил он, обращаясь почему-то к стене с притихшими за нею детективами. – Но это не срочно! Однако, присматривай за ними! Никому не давай, если кто будет клянчить – отсылай ко мне! Давно пора навести порядок в канцелярии!.."

Не прекращая сетований на анархию, в которую ввергнуты казённые бумаги в участке, он извлёк из кипы несколько мятых листков и, внезапно перегнувшись через стол, торопливо зашептал мне в лицо, что настоящая моя задача: распутать вот это – он пихнул листки ко мне, - преступление, но то, что я веду дело, не должна знать ни единая душа, кроме нас двоих, а детали следствия – вообще никто, кроме меня самого; даже он, мой непосредственный шеф, ибо...

В этот момент дверь скрипнула. Инспектор с неожиданным для его комплекции проворством накрыл листки папкой с алмазами господина Селона... вернее, папкой с их отсутствием и громко молвил: "Как видишь, ничего сложного, главное – блюсти все требования циркуляра!"

Вошедший – им оказался констебль Броньолус: тщедушный вертлявый тип с крысиным (низкий лоб, острый подвижный нос, жидкие усики над губой, едва скрывающей торчащие вперёд зубы) личиком; самый желчный из вчерашних моих знакомцев, - окинул быстрым, как удар клинка, взглядом комнату, стол с грудой папок и попросил у инспектора совета по поводу дела некой мадам фон Манштейн, живущей по улице Одержанных Побед, бывшей Мясницкой, и подозреваемой в том, что крадёт у соседки керосин.

"Деликатного свойства дело, - сказал он. – Сами знаете, как эти потомки аристократов щепетильны в вопросах чести..."

Разговаривая, инспектор с констеблем вышли в коридор. Когда дверь за ними затворилась, я, обмирая от предвкушения встречи с тайной, вытащил из-под папки всученные мне листки. Это было дело об убийстве какого-то отставного учителя, случившемся пятнадцатого мая сего года.

Неделю назад, машинально отметил я, разглаживая первую страницу - с рапортом помощника инспектора Фаржа (сразу вспомнился патлатый неразговорчивый тип с глазами-пуговками и ссадиною на переносице), осматривавшего место преступления.

Фарж и тут сказал не много, и то – косноязычно.

Тело обнаружено почтальоном Кёстнером. Почтальон, как обычно, принёс убитому почту в восемь ноль-ноль утра. Обычно убитый уже ждал её у дома, но в этот раз не вышел, и почтальон позвонил в дверной звонок, так как не хотел оставлять почту на пороге по причине прошедшего ночного дождя. Убитый не открыл. Почтальон позвонил второй раз и, поскольку убитый не отозвался, постучал. От стука дверь отворилась, так как оказалась не заперта. Убитый лежал прямо за дверью с ножом в глазу. Ковёр и стены коридора были залиты кровью. По этим признакам почтальон сразу догадался, что убитый убит. Он выбежал из дома и обнаружил садовника Фиделя, красившего забор возле дома, который и посоветовал почтальону сообщить в полицию. Никаких улик больше не обнаружено. Бумаги, обнаруженные на столе убитого, сданы в архив. Помощник инспектора Фарж.

Образцовая каллиграфия.

Я был разочарован.

Да, жуткая смерть, подумал я. Но что тут такого замечательного? Похоже на обычное бессмысленное убийство... до Нашествия их было полным-полно. Затем, правда, так называемые немотивированные убийства сошли на нет. Хватало убийств мотивированных, как выразился на днях инспектор. Интересно, кому помешал этот старик... как его, кстати?..

Я отыскал на листке имя жертвы, прочёл. Не веря своим глазам, перечёл – раз, другой...

Знаете, случаются минуты, когда оставшееся, казалось, далеко позади прошлое вдруг настигает и окатывает тебя, как ледяная волна. Я поёжился от внезапного холода, заструившегося вдоль позвоночника.

Мертвеца звали Шмид.

***

- Я его не знаю, - упрямо повторил я.

- Странно. - Инспектор хмыкнул. – Мне кажется, он тебя узнал.

Кондуктор сидел впереди - выпрямившись, буравя взглядом окно, за которым проплывали разноцветные крыши и литые серые ограды. Немногочисленные пассажиры, ёжившиеся под сырыми макинтошами, казались не более чем декорацией вокруг него.

- Думаю, он нас подслушивает, - шепнул я инспектору.

Инспектор небрежно махнул рукой.

- Он глухой. Во время Нашествия он сражался в горах и схлопотал пулю в голову.

Я зажмурился.

Наверное, если бы в тот момент я не сидел, а стоял, прибой из прошлого сбил бы меня с ног.

***

Вселенная, выбранная под идеальный мир, находилась в одном из центров ядерных исследований. У неё было тысяча двадцать четыре процессора, функционирующих на принципах изменения фотонами направления движения, оптическая шина и память на органических молекулах. Бесконечность. В ней царил абсолютный хаос, океан хаоса, и в тот океан запустили цифровых амёб, чьим единственным умением являлась способность к адаптации, а единственным стремлением - во что бы то ни стало сохранить свою сущность; не раствориться в белом шуме.

Всё это дурная поэзия, на языке же науки задача сводилась к моделированию в замкнутой системе процессов, заменяющих хаос устойчивыми самовоспроизводящимися структурами и тем самым нарушающими второе начало термодинамики.

Самое смешное во всей той затее - что она удалась.

Я не знаю деталей, мои незримые лекторы их, вероятно, тоже не ведали, однако кончилось всё тем, что внутри суперкомпьютера зародилось нечто, названное по аналогии "нуль-жизнью" - не имевшее с земной жизнью ничего общего, кроме одной-единственной совокупности реакций, более известной как инстинкт самосохранения.

То есть, она тоже хотела жить-поживать - или, вернее, нуль-жить-нуль-поживать, - и с нашей стороны было бы ханжеством упрекать её в том.

Была ли она разумна?

Неразумный вопрос. Принято считать, что существо обладает разумом, если с ним можно договориться... мы не можем договориться с соседями по планете – теми же дельфинами, - и часто не понимаем друг друга, человек – человека, так что толку судачить о возможности взаимопонимания объектов из принципиально разных вселенных?

(Возможно, их философы рассуждали точно также. Возможно, по этому пункту нашим и их мудрецам удалось бы придти к согласию.)

Вскоре – по земным часам - нуль-жизнь заполнила свою вселенную, заменив хаос информационными кристаллами, и оказалась на грани вымирания, поскольку в абсолютно упорядоченном мире никакие процессы – а, значит, и жизнедеятельность - невозможны. "Кристаллы" в данном случае вновь не более чем аналогия, поскольку описывать мир нуль-жизни возможно либо на языке математики (вернее, математики считали, что могут описать, но оказалось, что это не так, им в конце концов не хватило "слов"), либо очень и очень приблизительными метафорами.

Выбор был невелик – погибнуть или отыскать новое жизненное пространство, и нуль-жизнь выбрала последнее. Она вырвалась за край своей вселенной. К нам.

Механизм прорыва, конечно же, неясен. Известно лишь, что первыми носителями нуль-существ в нашем мире оказались люди из обслуживающего суперкомпьютер персонала. Однажды я поймал по радио интервью с нейрофизиологом, толковавшим что-то про информационные пакеты, передающиеся главным образом визуально, которые влияют на конъюгацию хромосом, устанавливающую логические связи в нейронах, что приводит к "вселению" в мозг нового "жильца". Пришельца из искусственной вселенной.

"Не забывайте, что "жилец", "вселение" – не более, чем жидковатая аналогия, - предупредил учёный. Они все будто сговорились. - Скорее всего, его "квартира" расположена в префронтальной зоне мозга, называемой также "молчаливой областью". Дело в том, что функциональность этой зоны неясна, однако можно предположить, что это некий резерв, заложенный в нас природой для дальнейшего развития..."

Из динамика послышались хлопки, здорово похожие на звук выстрелов, и трансляция прервалась.

Подобное случалось нередко. Молчуны, оккупировавшие мозги большинства человечества, весьма болезненно реагировали на критику, которой подвергали их люди, избежавшие рабства; прячущиеся в подполье или труднодоступной местности. Карательные отряды прочёсывали леса, горы и пустыни в поисках партизан; специальные отделы в населенных пунктах выявляли подпольщиков. Широкую поддержку властям оказывали лояльные граждане, - я это знаю, поскольку слушал не только запрещённые передачи. Обнаруженных или убивали сразу, или казнили публично; Молчуны почему-то не вселялись в пленников.

Однажды, на четвертый или пятый год Нашествия, к нашему посту вышли двое вооружённых людей, волоча на себе третьего. Мы их не впустили. Вернее, я был ни при чём, переговоры вёл дед, а я таился в своей стрелковой ячейке, направив на чужаков ребристый чёрный ствол пулемёта (какого только добра нет в горах, если поискать). Мне было интересно. Я никогда ещё не видел партизан.

- Мы вас боимся, - сказал дед. – Такое нынче время.

- Время всегда одно, - отрезал высокий боец. Он, похоже, был в их группе за старшего. – Это люди разные.

- Ой, не скажи, - пробормотал дед. – Сплошные непонятки нынче с этим временем... Возьми, вон, хоть молоко. То неделю в тепле стоит – и ничего, а то сразу киснет...

Дед старательно разыгрывал из себя простофилю; слишком старательно, чтобы не догадаться, что за глуповатым божьим одуванчиком – до зубов вооружённый заслон.

- Со временем как раз всё просто, - миролюбиво сказал второй боец, ростом пониже. На плече у него висел автомат со смешным круглым магазином. – Просто там, откуда пришли Молчуны, времени в нашем понимании не существует. И все эти обвалы в прошлое, неравномерность течения времени и путаница причинно-следственных связей - ни что иное, как темпоральные флуктуации: результат конфликта человеческого мозга и чуждых ему психических структур. Учитель...

- Без имён! - быстро сказал высокий. Его приятель осёкся.

- Ну... Словом, когда мы победим, время постепенно выправится.

Когда победим, подумал я. Оптимист.

- Какая путаница? – охнул дед. – Нету здесь у нас никакой путаницы! Мож, потому что вы тут не объявлялись, а?.. Так что - не-е-е, не нужно нам вашей путаницы!

- Это потому, что вы далеко от Молчунов.

- Как знать?.. - сказал дед ядовито.

- Понимаете, - распалился низкий, - мы же ничего не ведаем о подлинной структуре времени! Даже определение ему не можем дать без тавтологии: время, мол, это последовательность, а последовательность – категория времени! Мы считаем его чем-то вроде вектора, направленного в одну сторону. А Молчуны, сторонние наблюдатели, видят его совершенно иначе. Может, для них оно - как плоскость. Учитель Шмид... – он замялся, покосившись на своего товарища. - Ну... есть предположение, будто время – что-то вроде диска, катящегося по Вселенной. Наш мир, находившийся точно на его "оси", сейчас, под воздействием Молчунов, смещается к "ободу"... отсюда и причуды его нынешней темпоральной траектории.

- Больно мудрено, - мотнул бородёнкой дед.

- Ну, это пока не научная теория, - сказал низкий виновато. Он ещё надеялся что-то объяснить деду. – Всего лишь предварительная гипотеза... попытка обобщения фактов без анализа механизма явления, без учёта суперпозиции темпоральных полей... Что-то вроде эпициклов геоцентрической системы, понимаете?

Объяснил, называется.

- Ух ты! – всплеснул руками дед.

- Будь мы Молчуны, - сказал высокий просто, - мы давно б отступили назад во времени и взяли бы вас тёпленькими.

- Хе-хе, - сказал дед. И повторил: – Хе-хе!

Говорить сразу стало не о чем.

- Хоть раненого впустите, - попросил низкий.

- Нет, - отрезал дед.

Раненый что-то промычал... или простонал – не знаю.

- Хоть попить ему дайте, - сказал высокий угрюмо.

- Попить дадим, - оживился дед. – Мы ж не чудища какие... чего ж не дать? Эй, внучок, котелок у тебя?

Котелок с молоком стоял в нише ячейки, прикрытый платком, чтобы не насыпался песок. Я выставил его на бруствер. Немного подумал и положил сверху половину ржаной краюхи. Потом выбрался из окопа.

- В глаза не гляди, - шепнул дед, когда я поравнялся с ним. – До половины дойдёшь, котелок поставишь и – дуй обратно. А лучше, дай, я сам... – он попробовал ухватить котелок, но я увернулся. Какое-то упрямство одолело меня, уж не знаю – отчего.

Я миновал середину пути до партизан (дед крикнул что-то предостерегающее), осторожно приблизился к троице. Высокий смотрел как бы сквозь меня, а раненый, наоборот, в упор. Голову его стягивала набухшая багровым повязка, лицо покрывала бурая шелушащаяся корка. Он был чуть старше меня и, наверное для того, чтобы казаться взрослее, отпустил усы: заметно было, что он их лелеет... лелеял. Я отдал котелок низкому.

Когда я вернулся в окоп, партизаны уже исчезли.

Вечером мы сидели с дедом, слушая эхо автоматных очередей, потрескивающих в котловине под нами.

- Можно было бы их впустить, - сказал я вдруг.

Внизу частенько постреливали. Нас это не касалось.

- Нет, - сказал дед.

- Почему?

- Молчуны нас трогают? – спросил дед. И сам же ответил: – Не-а. Потому как мы не шумим. Никому не мешаем. А вот укрой мы бунтовщиков, и Молчуны нас тронут...

Внезапно я подумал, что запросто могу стать бойцом Сопротивления. Хоть сейчас. Достаточно настроить бывшую магнитолу на передачу, чтобы вступить в бой с пришельцами. Напоминать, что не все сдались. Будить в людях надежду и желание бороться...

Но я этого не сделаю.

Не хочу подставлять деревню.

А главное - мне нечего сказать.

***

- Смотри, губу не прокуси, - сказал инспектор.

Я разжал зубы. Дома за окном всё чаще разделялись садами, густо покрытыми зеленью, в которой изредка мелькали жёлтые и багряные вкрапления. Похоже, мой предшественник жил где-то на окраине. Интересно, разве он не справился? А с чего инспектор решил, что я справлюсь? Почему не поручил найти убийцу одному из своих филеров? Вон они какие... наблюдательные. И что за нервозная секретность?..

- Стыдно? - спросил инспектор. – Бывает. Сейчас, после Нашествия, многим стыдно... заглаживают, кто как. Памятники, вон, строят. Слова с Прописных Букв выдумывают. Общество безвинных жертв создают...

- Кондуктор, небось, в нём первый?

- Первый - бургомистр, - сказал инспектор. – До Нашествия был галантерейщиком, потом здорово разбогател на виселицах. А кондуктор отказался вступать. Сказал, что пострадал не безвинно... не достоин, мол.

Инспектор горько усмехнулся.

- Вам-то чего стыдиться? – сказал я. – Известно же, что против Молчуна нельзя было устоять. Влез он в голову, и всё – ты пропал. Себе не принадлежишь. Делаешь, что он говорит... Повезло всё-таки, что они вымерли сами по себе.

А то до сих пор жили бы в Оккупации.

Причины тотального мора, вдруг поразившего Молчунов на пятнадцатый год владычества, точно не известны. Многочисленные гипотезы – неведомые эпидемии, разобщённость чужаков, их неспособность эволюционировать в новой среде, - с разной долею убедительности пытаются объяснить этот факт: однажды настал день, когда большинство людей не ощутило в себе Молчуна. Странным образом пришельцы куда-то делись. Принято считать, что - умерли. Во всяком случае, те немногочисленные Молчуны, что не успели убраться восвояси, умерли точно - вместе со своими носителями, растерзанными толпами свободных людей к вечеру того же дня.

Непонятная история. Нам, в горах, понадобилось полгода, чтобы в неё поверить. Ещё полгода потребовалось мне, чтобы отважиться спуститься в долину.

- Вижу, много ты знаешь про Молчунов, - сказал инспектор и умолк, упрятав подбородок в сырой воротник.

Его молчание тяготило.

- Как он выжил? – спросил я, незаметно кивнув на глухого кондуктора. Он никак не мог быть партизаном, смотревшим на меня тогда. Тот был мой ровесник, а этот - старик, но... но всё же, всё же...

- Его приютили где-то тут, на отшибе, - сказал инспектор. – Одна девчонка. Спрятала. Выходила. Так они и живут... поженились, детишек народили... Счастливый конец. А оба его товарища попали в засаду.

- Постойте-постойте, - забормотал я. Вдруг захотелось поскорее закуклить эту тему. – Она, та девушка, была без Молчуна? Как же так?

- А что удивительного? – повернулся ко мне инспектор. – Население Земли за четырнадцать лет сократилось на треть. Значит, как минимум каждый третий был невосприимчив к дупликации. Безумцы, святые... и просто те, кто не хотел. Сильно не хотел. И не оказался застигнутым врасплох...

Инспектор вздохнул.

- Но у девушки был Молчун. Она его выгнала.

- Разве такое возможно? – удивился я. – Ни разу не слышал...

Между тем о Молчунах я был осведомлён предостаточно. Квартирная хозяйка обожала сетовать на тяготы Оккупации, и я уже по горло был сыт рассказами о бессердечии и неумолимости Молчунов. У нескольких лучших подруг тёти Джейн из-за них случился инсульт, а дамский мастер из цирюльни в конце улицы так даже сошёл через них с ума.

("Ужасно, не правда ли? Вот и молодой человек, снимавший комнату до вас, говорил, что да, ужасно..."

Я соглашался, думая при том, что предыдущий жилец, вероятно, просто-напросто сбежал от всей этой жути - на завтрак, обед и на ужин.

"Хотя буду справедлива: когда Молчуны были в настроении, то показывали себя чуткими, умными и тонкими собеседниками...")

- Потому и не слышал, что возможно, - сказал инспектор. – Кто ж признается, что добровольно терпел в своей башке какую-то мерзость и творил злодеяния, якобы не управляя собой, когда можно было этому противостоять?

- Они, - продолжал инспектор, - не говорят тебе, что делать. Они вообще не говорят. Молчуны ж. Просто вот здесь, - он коснулся пальцем лба под ободком котелка, - появляется такая тяжесть... если Молчуну не по нутру твоё поведение, она увеличивается, иногда значительно. Иначе – ослабевает. Гнусно ощущать чужое присутствие в своей голове, да. Но сейчас многие твердят, будто Молчуны им угрожали, чуть ли не мозги выкручивали, заставляя покорять для себя Землю... ха. Чихали они на Землю. Им надо было выжить в незнакомой среде, вот они и вертелись как могли. Подстёгивали наш инстинкт самосохранения, понятно – зачем им мёртвый или увечный носитель? Ну, ещё это ощущение постороннего, на которого можно свалить ответственность за свои поступки – вот и всё. А в остальном мы уж сами преуспели...

Вот и верь после этого женщинам, подумал я.

И ещё подумал: каково быть выброшенным из – пусть умирающего, но – своего мира в абсолютно чужую тебе вселенную? Одному. Отделённому от сородичей пустым пространством.

В окружении порождённых нашими дремлющими разумами чудовищ.

- Но можно было найти на них управу, - закончил инспектор. – Можно!

Он решительно стукнул кулаком по колену.

- И как же вы от своего избавились? – спросил я, привычно ожидая рассказа, что лично ему было труднее всех. Что у него был особенно мощный Молчун, и он, инспектор, ничего не мог поделать, зато более всех радовался долгожданному Освобождению. Какую ещё историю может рассказать апоплексического вида толстяк, которому давным-давно пора на покой?

Интересно, кстати, сколько ему? На вид – за шестьдесят. А утверждает, что расследовал смерть мэра в начале Нашествия, будучи молодым человеком. Пятнадцать лет назад. Заговаривается? Да-а, старость – не радость...

Инспектор, сопя, вытащил из кармана маленький револьвер. Кондуктор покосился в нашу сторону, но промолчал. Кроме нас троих в вагоне никого не было.

- Вот так. - Инспектор взвёл курок и упёр куцый воронёный ствол в подбородок. – Сказал себе, что если дрогну, или усну, или потеряю сознание – револьвер выстрелит. Так и сидел всю ночь.

Они были чем-то похожи – пузатый револьвер и его насупленный владелец.

Трамвай остановился.

- Конечная, - прогудел кондуктор. Голос у него был как у граммофона.

***

Я взял всучённые инспектором листки с собой, намереваясь посвятить им вечер, но сразу после ужина тётушка Джейн втянула меня в какой-то бесконечный разговор, состоящий из её монологов, изредка рассекаемых моими сочувственными репликами, где переплелись, словно в клубке, нити судеб множества абсолютно незнакомых мне людей: покойного мужа тётушки и его родни, её подруг и их мужей, несчастного цирюльника, соседок и их приятелей; её дочери и зятя, которые всё обещают, да никак не соберутся приехать погостить, показать бабушке внука – первенца! - хотя, кажется, на сей раз собрались: вот, прислали открытку, уведомляющую о грядущем своём приезде...

Не прекращая речи, тётушка Джейн засеменила к комоду, вернулась, торжественно протягивая мне картонный прямоугольник с несколькими торопливыми строчками.

Оборот открытки украшала картинка, изображавшая деревянный дом, безмятежно плывущий по реке к водопаду. Скверная репродукция, отметил я. Полиграфическое искусство пока что не вернуло себе былых высот.

- Поздравляю, - сказал я, возвращая открытку. Её уголок был надорван, вероятно, вследствие неаккуратного вскрытия конверта.

Лицо тётушки Джейн светилось радушием.

- А как вы? Нравится ли вам работа детектива? Что за дело вам поручили? Я же вижу, какой вы сегодня озабоченный...

Откровенность, стало быть, за откровенность.

В принципе, я был не прочь поговорить о смерти учителя, осторожно расспросить – что думают о ней в городе. Вряд ли императив инспектора был столь категоричен, чтобы распространяться на милую старушку, изнывающую по внуку.

Я открыл рот, набрал в грудь побольше воздуху и... завёл речь о господине Селоне. Неожиданно для себя и, похоже, для моей собеседницы тоже: я увидел, как она сразу поскучнела. Её взгляд, чей жадный блеск в миг вздоха и насторожил меня, погас.

Я прилежно рассказывал о бедном господине, оказавшемся жертвою чьей-то неуёмной алчности, увлечённо живописуя придумываемые на лету детали преступления и следствия. Некоторые из них мне самому представлялись довольно остроумными, я даже увлёкся (ложь увлекает, замечали?), однако хозяйка вскоре прервала меня взмахом пергаментной ладошки.

- Одно и то же, - сказала она. Её скучающий тон неприятно уколол меня. – Вот и прежний молодой человек до вас... увы, не помню уже его имени... занимался этим же. Хотя весь город прекрасно знает, что алмазы похитил сам господин Селон. Чтобы получить страховку. Конечно, о члене магистрата не принято говорить такое вслух, и комиссариат должен вести себя так, будто ничего не подозревает, но зачем потчевать меня одними и теми же небылицами?..

Она снова взмахнула рукою и направилась к комоду, собираясь вернуть открытку на место. Её чопорный вид красноречиво говорил о том, что наша откровенная беседа окончена, и что она, тётушка, ею разочарована.

Я встал, намереваясь откланяться.

Щёки мои пылали.

Тётушка Джейн возилась с ящиком комода, не обращая на меня никакого внимания, а я нелепо торчал посреди гостиной, разглядывая вылинявшие обои с виноградными гроздьями и незабудками, позолоченные настенные часы (они стояли; Молчуны сразу невзлюбили часовщиков, и ныне отыскать в городе исправные часы непросто), блеклые фотопортреты в рамочках, безвкусные эстампы, блюдечки в недрах рассохшегося буфета и фарфоровых кошек на плетёных салфетках – обычный ландшафт, расстилающийся вокруг одинокой старости.

Так продолжалось довольно долго, пока я не сообразил, что старушка не может совладать с заклинившим ящиком, а обида не позволяет ей обратиться ко мне за помощью. Обрадованный тем, что могу как-то загладить свою оплошность, я подскочил к комоду и, пробормотав с наивозможнейшей любезностью: "Разрешите", взялся за витую бронзовую ручку. На миг показалось, что тётушка пытается помешать оказать ей помощь, но я уже тянул ящик на себя, и он, утробно скрипнув, выдвинулся почти до упора.

- Ч-чёрт... – выдохнул я, напрочь позабыв о галантности. – Что это?!

Дно ящика устилали открытки, на которых плыли и плыли навстречу водопадам дощатые дома, и у каждой открытки правый нижний уголок был слегка надорван. Вероятно, вследствие неаккуратного вскрытия конверта.

- Спасибо, - сказала хозяйка. В её благодарности тепла было не больше, чем в леднике мясницкой, увешанном освежёванными бело-лиловыми тушами. – Спокойной ночи.

Более не было сказано ни слова.

В абсолютной тишине я пересёк гостиную, оказался в полумраке прихожей. Я не оборачивался, но знал, что тётя Джейн молча смотрит мне в спину.

И лишь когда, шаркая, точно старик, подошвами по истёртому ковру, я поднялся по лестнице, ведущей в мою комнату, она разомкнула тонкие губы.

- Наверное, это проклятие, - сказала она. – Мы тут все – прокляты.

***

Затворив дверь, я зажёг настольную лампу под зелёным абажуром и, стремясь поскорее затушевать в памяти нелепый и пугающий разговор, принялся за остальные материалы по делу Шмида.

Второй листок – без подписи и отличным от фаржева почерком, торопливым и небрежным, однако довольно разборчивым, - сообщал о последних встречах несчастного.

Так, накануне вечером у него побывал господин Селон, наследника которого учитель подтягивал по физике. Вышеназванный господин показал, что, пользуясь оказией, решил занести учителю деньги за последние уроки. Сумма, указанная господином Селоном, была найдена при повторном обыске дома. Записано верно со слов госпожи Марпл.

Эта же госпожа показывала, что покойный слыл человеком нелюдимым, не склонным доверять свои мысли и чувства даже благожелательно настроенным к нему людям, несмотря на многократные предложения последних разделить с ними свои заботы. Он был вдов - жена, которую он "безумно любил" (почему-то казалось, что без этой фразы неведомая госпожа Марпл протокол не подписала бы) умерла в начале мая пятого года Нашествия. Заметка на полях: "Годовщина ровно за неделю до убийства".

Уже четверо, подумал я. Почтальон, садовник, господин Селон. И эта госпожа Марпл... правда, под большим вопросом.

Я рассеянно перевернул страницу.

Кёстнер, Фидель, г.Селон. Г.Марпл (?), – было написано на обороте.

Мне стало нехорошо, и я торопливо ухватил следующий листок.

Он жаловался, что бумаги учителя, якобы сданные в архив, утеряны. Внизу была приписка: "Проверить факт сдачи!!!" Еще ниже: "Дежурный по архиву подтвердил факт. Ничего не понимаю..."

Пятый лист целиком занимали два рисунка. Первый из них представлял цепочку сомкнутых дуг, опирающихся на горизонтальную ось. Похоже на спину мультяшной гусеницы, подумал я. Или на циклоиду – линию, описываемую точкой на катящемся колесе... вроде бы так.

Второй рисунок состоял из похожих дуг, но их смежные края не соприкасались, как на первом эскизе, а пересекались, образуя петли.

Белиберда какая-то, подумал я.

На обратной стороне листка сообщалось, что это копия одного из пропавших чертежей Шмида, воспроизведённая по памяти дежурным по архиву лейтенантом Пуаро. Комментарий ниже привлёк моё внимание: "Первое - циклоида. Траектория точки на ободе колеса. Второе – неграмотно начерченная циклоида. Наверное, нерадивый ученик старался".

Наверное, согласился я с неведомым предтечею. На колесе нет точек, движущихся против направления общего движения. И ещё я подумал, что по закону подлости важные документы обречены пропадать безвозвратно, в то время как всякому хламу – вроде этого вот упражнения – ничего не делается.

Сегодня имел честь познакомиться с господином комиссаром. Он пригласил к себе, любезно предложил колченогий стул с торчащей из сиденья пружиною, после чего поинтересовался ходом расследования. Хвастаться особо нечем, в чём я и признался. Выложил всё как есть. Сказал, что фактов много, но они столь противоречивы, что, наверное, скоро утону в их омуте. Напоследок рассказал историю с окурком, обнаруженным под окном убитого: как, проявив инициативу, я весь день обходил табачные лавки, объясняя их владельцам, что нам - инспектору Хэмпу и мне, его помощнику - важно определить круг любителей марки "WSC". Торговцы жаловались, что клиентов на этот сорт практически нет. А вечером инспектор, выслушав мой доклад, процедил углом рта (другой у него вечно занят сигарой), что иного результата и быть не могло, поскольку курить подобную отраву способен лишь один человек в городе: вульгарный толстокожий полисмен вроде него. Он извлёк жёваный окурок изо рта и сунул мне под нос. Много болтаешь, добавил ещё инспектор.

Комиссар вежливо хихикнул над этим анекдотом, после чего пожелал мне удачи, пожал руку, и мы расстались. Честно говоря, так и не понял, зачем меня вызывали. Ладонь у комиссара неприятно мягкая и влажная. Ещё не понравилась его приторная улыбка, бегающий взгляд и преувеличенно бравый тон. С такими манерами, сдаётся мне, принято ободрять безнадёжно больных...

Фактов ему много, подумал я раздражённо. А тут хоть бы что-нибудь, кроме стопки занюханных листков...

Следующая страница была обугленной, будто выхваченной в последний миг из камина. Дело вообще производило странное впечатление: одни его листы - чистые и гладкие, как и положено бумагам в образцовом комиссариате; другие - мятые и затёртые, с выцветшими чернилами, а то и пожелтелые – точно проведшие в архиве годы и годы. Или вот, пожалуйста, обгорелой к тому же.

Беседовал с Фаржем.

Приватности не получилось – и Нейлэнд, и Гастингс были тут же. И Броньолус, конечно. У этого типа нюх на чужие секреты - крысиный. Фарж отвечал неохотно; ничего к тому, что написал в рапорте, не добавил. Тут Броньолус, как бы между прочим, упомянул про "пальчики" на ноже. Фарж вышел из себя и закричал, что никаких отпечатков не было, что нечего выставлять его идиотом. Констебль, хихикая, гнул своё. Хвастал своей отличной памятью. Она у него действительно своеобразная, за неделю службы я оценил. Крепкая на чужие промахи. Злая. Ему по душе напоминать ближним об их огрехах. Он зовёт это принципиальностью и всем уже осточертел. В конце концов оба детектива вступились за Фаржа, но тут мнения их разделились. Нейлэнд утверждал, что нож, кажется, был чистый, а Гастингс – что Фарж всё-таки снял отпечатки... вроде бы. Уверенности не доставало ни тому, ни другому. Броньолус хихикал. Тогда я спросил, где сам нож. Какой нож? – удивился Фарж. Все четверо уставились на меня. Изумление их казалось неподдельным. Подумалось: или они меня ловко дурачат, или кто-то из нас сошёл с ума. Я схватил рапорт, чтобы зачитать вслух соответствующий пассаж и... и не нашёл его. Орудие убийства - говорилось в отчёте, что я держал в руках, - не обнаружено. Как же так?! Ведь я готов ручаться, что...

Остаток записи давным-давно стал пеплом.

Так-так, думал я, отыскивая рапорт Фаржа. Так-так... вот!

Лист был как новенький, но я нисколько б не удивился, если бы он вдруг рассыпался у меня в пальцах. Я заметил, что держу его за самые уголки, точно пропитанное ядом послание:

"Убитый... за дверью... с ножом в глазу..."

Пальцы мои дрогнули – как когда-то, - и рапорт, скользнув по ледяной, будто чужой, коленке, свалился под стол. Утром подниму, решил я, беря очередной лист дела о гибели несчастного учителя. Предпоследний.

Читать его было сложно. Почерк явно был прежний, однако буквы налезали друг на друга, словно писалось второпях или в сильнейшем волнении. По себе знаю: когда возбуждён, у меня тоже буквы прыгают.

Так дальше невозможно. Впечатление такое, что каждый из окружающих что-то знает, или предполагает, или слышал краем уха, но вместе с тем никто не может сообщить мне ничего внятного. Или не хочет?! Комиссар сочувствует, инспектор торопит (он ЯВНО кого-то подозревает, но из него и клещами лишнего слова не вытянешь), а мне абсолютно не за что зацепиться. Улики будто специально подобраны так, чтобы противоречить друг другу. Какой-то заговор молчания... поневоле станешь параноиком. Что ж, попробуем безумные идеи...

Про инспектора – это он в точку, подумал я. Кстати, не видел, чтобы тот курил. Бросил? Неделю назад? Не верю. Видал я заядлых курильщиков, недавно отлучённых от зелья, видал...

Кому помешал учитель? Чем? Никто не может сказать... кроме, похоже, меня. Когда-то Шмид пытался описать траектории движения во времени пришельцев. (О-о, кое-что и я, оказывается, знаю!) Допустим, он не оставил попыток и доныне. Допустим, у него что-то получилось... какая-то формула или график. Кому эта самая формула могла прийтись не по нраву? Не отпрыску господина Селона, точно...

А ведь верно! – спохватился я, испытывая одновременно симпатию к своему предшественнику и досаду, что не додумался сам. А ведь мне было легче. Я ведь слышал о Шмиде, и давным-давно.

Вероятно, убийца – Молчун. Возможно, последний на Земле. Не знаю, как он уцелел, да это и не важно. Важно то, что он может возвращаться назад в прошлое (не в любой момент, и не в любую его точку однако) и как-то путать следствие. Уничтожать или подтасовывать улики, например. Во всяком случае, такое предположение объясняет весь этот бардак с...

Тут, видимо, неведомый детектив надолго задумался - на листе красовалась жирная, многократно обведённая пером восьмёрка, лежащая на боку.

Бесконечность.

Я отыскал лист номер пять, с рисунками. Теперь, когда я смотрел на них другими глазами, они представлялись тем, чем были на самом деле: не потугами нерадивого ученика, но попыткою учителя – с помощью известных ему моделей - вычислить темпоральный маршрут чужака. Время как диск. Колесо, на котором наш мир катится в будущее. Кстати, вдруг вспомнил я, фрагмент выступающей части железнодорожного колёса, называемой ребордою, в определённый момент времени движется против направления состава. Наивно, согласен. Суть времени вряд ли по зубам столь примитивным построениям... они ближе к нелепым perpetuum mobile с перекатывающимися – в идеале, вечно – шариками, чем к истинной природе мироздания. И отставной учитель ближе какому-нибудь безвестному средневековому чудаку, наивно мечтавшему - посреди зловонной и тусклой эпохи - распахнуть своим изобретением границы познания, чем нашему современнику: блестящему и благоухающему отцу газовой камеры, например.

Однако вечный двигатель в конце концов заработал.

Однако Шмид перешёл дорогу пришельцу...

Я помотал головой.

В свете этой теории убийцу следует искать как среди знакомых старика, так и всех, причастных к расследованию. Итак, что мы имеем?..

Я подвинулся поближе к лампе.

Подозреваемые:

почтальон Кёстнер,

садовник Фидель,

господин Селон,

госпожа Марпл (?),

лейтенант Пуаро,

констебль Броньолус,

помощник инспектора Фарж,

детектив Нейлэнд,

детектив Гастингс,

инспектор Хэмп (???),

господин комиссар.

Всё?

Мне тоже казалось, что список не полон. Вертелось в голове некое обстоятельство, которое – я чувствовал - необходимо вспомнить и учесть... но оно маячило где-то с краю и не вспоминалось, и изводило, точно зубная боль. Я зевнул.

Если графики Шмида хоть сколько-то верны, то теоретически определить Молчуна просто. Его время всегда (почти) течёт или быстрее, или медленнее нашего. Скорее всего, визуально этого не определить – Молчун научился имитировать скорость обычного человека. Зато, например, часы возле него либо отстают, либо спешат. Но толку-то – в этом проклятом городе нет ни пары исправных часов. Даже мои сломались...

И мои, добавил я. Пятнадцать лет служили верой и правдой, а на днях встали.

Есть мысль: шарики...

Что ещё за шарики?! Раздражённый тем, что коллега оборвал письмо на самом интересном месте, я жадно схватил последний листок.

1: ПК, СФ, ИХ, и М выше КБ, ПИФ, ЛП и ГС.

2: ПК, КБ, ГК и ДГ равны СФ, ПИФ, ЛП и ДН.

3: ГК, КБ, ДГ, ИХ ниже СФ, ПИФ, ДН и М.

Жирная черта. Три восклицательных знака.

Больше на листе ничего не было.

И листков больше не было.

Такой вот облом.

***

...в этом городе не бывает дня: всегда ночь, и Луна равнодушно, будто некий внеземной наблюдатель, давным-давно мёртвый к тому же, - глядит сквозь узкую прореху в сизых тучах на зубцы городской стены и тёмные, молчаливые, без единого проблеска и звука здания, в безмолвии своём и мраке кажущимися не более чем сдвинутыми вместе декорациями забытого спектакля: такие же пустые и ненужные, всем надоевшие, пыльные; идеально подходящие для того, чтобы снова и снова становиться сценою для бессмысленных жестоких убийств, каковые и вершатся с пугающей регулярностью, давая повод одутловатым бородавчатым горожанам негодовать, гневно пуча глаз, на бездействие магистрата и полиции, выпускать пар и тоску, поднакопившиеся за века жизни без солнца и без неба с утренними птахами; а между тем полиция не бездействует: всякий раз ловит и предаёт убийцу правосудию, несмотря на то, что стражей порядка лишь двое – инспектор и его помощник (полицейским никто не желает быть, но потом кто-то уступает увещеваниям, апелляциям к чувству долга и, главное, какой-то печальной фатальности, пропитавшей здесь даже воздух); суд - всегда справедлив и суров - приговаривает убийцу к вечности в одиночной камере, поскольку каждая жизнь священна, и жизнь душегуба не исключение, а загубленного всё равно не воскресить; и горожане расходятся по своим тёмным жилищам, довольные триумфом закона и гордые собственным милосердием за чужой счёт, а следом выпускают (в городе нет тюрьмы) и осуждённого: злобного типа с жесткой, как шерсть, шевелюрой, покатым лбом и внушающими трепет надбровными дугами, который, выждав немного - обычно до ближайшего воскресенья - удобный момент, кроваво мстит поймавшему его инспектору; осиротевшую должность автоматически наследует помощник и, выбрав себе подручного, отправляется ловить преступника - pereat mundus et fiat justitia! – а это непросто, так как злодей осторожен и изощрён, у него нюх на опасность, он не только внешне похож на зверя; но сыщики упорны и рано или поздно одерживают верх, добро побеждает – а затем зло цинично берёт реванш, и вчерашний помощник уже в роли инспектора начинает всё сначала, сначала, сначала... и вот уже помощник, только что узнавший о гибели своего шефа – я сам...

***

Аж шею заломило от такой вести. И плечи. Я поднял голову и обнаружил, что уснул за столом, на листах дела. Немудрено, что снится всякая чушь. Уже рассвело, и горящая лампа на фоне оконного переплёта, за которым серело утро, была как сюрреалистический этюд, набивший оскомину своей оригинальностью. Хотелось чего-то обыденного, пресного. Морщась от боли в затёкших суставах, я побрёл в ванную комнату.

Вернувшись, я бегло пролистал дело, втайне надеясь, что изложенное в нём мне тоже приснилось. Увы, всё было на месте. Кроме рапорта Фаржа.

Я вспомнил, что ночью он упал под стол. Я нагнулся.

Между половицами и стеной зияла щель пальца в два шириною; рапорт застрял там. Я осторожно выудил его. Очень хотелось смять и ткнуть его обратно, но вместо этого, повинуясь внезапному порыву, я просунул в щель ладонь и, обдирая костяшки, извлёк оттуда сплющенный кусочек свинца в латунной рубашке. Сердце заколотилось как дизель, у которого на пике мощности вдруг срезало муфту. Не надо было быть специалистом в баллистике, чтобы догадаться об изначальной форме и сути металлической горошины. Я аккуратно положил находку в карман.

Подавая завтрак, тётушка Джейн была на редкость молчалива, и в необычно пустой - без привычных сетований на суставы, погоду и цены - гостиной стук чашек и звяканье ложечек были почти осязаемы, материальны, и я не знал, как завести разговор о своей находке. Случаются такие, похожие на тянучки паузы, в которые любое слово мнится невыносимо фальшивым, точно фистула в гимне. Наконец когда тётушка склонилась с кофейником над моей чашкой, я молча разжал кулак над блюдцем. Горошина тонко звякнула о фарфор. Тётушка Джейн отставила кофейник, невозмутимо добавила сливки и выпрямилась.

- У меня приличный дом, молодой человек, - молвила она чопорно. - И мои постояльцы были сплошь приличные люди. Здесь никогда не палили из револьвера.

Она взяла салфетку и старательно убрала лужицу кофе вокруг чашки.

Я промолчал, отметив про себя, что сейчас инспектор мог быть доволен своим подопечным, сумевшим без единого слова получить ответ. Знать бы ещё – на какой вопрос...

***

Утро я провёл, то и дело выглядывая в коридор. Надо было уточнить кое-что у старожилов - но без Броньолуса с его праведностью. Среди всех своих пороков тот имел, тем не менее, одно несомненное достоинство: принципиальное неприятие табака. Потому в курительной комнате был шанс поговорить с кем-либо из детективов наедине.

Им оказался Гастингс. Подражая некому своему эталону сыщика, он курил изящную чёрную трубку, донце которой, давным-давно прогоревшее, было замещено монетою.

- Послушайте, - спросил я, - а что за парень служил здесь раньше?

Гастингс важно пыхнул ароматным дымом.

- Тут многие служили, - изрёк он. – Всех не упомнишь. Придут, покрутятся малость и увольняются, сообразив, что дело не для них. Сыск – это тебе не пиф-паф, приятель. Тут главное – кропотливый интеллектуальный труд. Дедукция. Нестандартное мышление. Умение переиграть преступника чёрными. Не всякому дано...

Пых-пых-пых.

- Меня интересует предыдущий помощник инспектора, - уточнил я.

Гастингс округлил глаза и поперхнулся. Затем, изо всех сил стараясь не выглядеть поспешным, выколотил трубку в бронзовую пепельницу трубку, сунул её в нагрудный карман.

- Насколько помню, у инспектора не было помощников, - бормотал он, двигаясь бочком к выходу. – Зачем ему?

Я посторонился. Он взялся за ручку двери. Разговор был окончен. Я чувствовал себя неловко, будто какой-нибудь terrible, коему недвусмысленно дали понять, сколь его поведение enfant. С другой стороны, решил я, хуже уже не будет...

- Погодите!

Гастингс замер.

– Ещё один вопрос. Всего один. Абсолютно нейтральный. Какие сигары предпочитает инспектор?

Затылок детектива дёрнулся.

- Забыл, - сказал он, не оборачиваясь. - Инспектор не курит уже несколько лет.

Он вышел, плотно затворив за собой дверь. Я же сел на широкий мраморный подоконник и стал глядеть на мокрую листву внутреннего дворика. Здание комиссариата имело П-образную форму, и одна его стена - абсолютно глухая, без единого оконца - была сплошь покрыта щербинами. Красный кирпич её будто исклёвали стальные клювы неведомых хищных птиц. Некстати вспомнился констебль, хихикавший на днях, что вот раньше, во время Нашествия и сразу после него, не было проблем с исполнением приговоров, хи-хи. Какие странные люди порою вершат правосудие, подумал я. Тут же припомнился и ночной кошмар, и неясная, ещё бесформенная, но уже отчётливо безумная версия случившегося... случающегося навалилась, стиснула сердце противной холодной лапищей. Мне стало жутко. Я прижался щекой к холодному влажному стеклу. Господи, воззвал я. Неужели моё предположение – хоть на йоту - правда? Господи?!

Как отреагировал Господь, догадаться не трудно.

***

Я вернулся в свою каморку, уселся за стол и начал перебирать сакральные листки, пытаясь с их помощью определить то, что не удалось мне ночью: личность последнего подозреваемого. Надо было чем-то занять мозги, вымести из них ту смутную страшную картинку, что привиделась мне в курительной. Да и утро, как известно, вечера мудренее... увы, не сегодняшнее. За час тупого сидения я уяснил лишь, что подозреваемый - с большой долей вероятности - это М, упоминаемый в последнем листе дела. Прочие одиннадцать аббревиатур легко поддаются расшифровке: СФ – садовник Фидель, ГК – господин комиссар и так далее; все из списка подозреваемых, и таинственный М в их числе. Логично. Блестяще. Гастингс с дедукцией удаляются в тень.

Но кто он, этот М?

И кто убийца?!

Каким образом мой предшественник вычислил его (а ведь вычислил, судя по восклицательным знакам в конце письма)? Какие-то шарики... я пошарил в памяти, ища ассоциации, но ничего не выудил, кроме полузабытой задачки из журнала: как в дюжине шариков за три взвешивания отыскать отличный от прочих по весу?

Что случилось с самим предшественником? Он стрелял в моей комнате или... или в него стреляли? Кто? Кстати, мне оружие ещё не выдали, непорядок...

Я запихнул листки за пазуху и отправился искать лейтенанта Пуаро, добродушного толстяка с круглым лицом и завитыми кверху усами, заведовавшего всеми хозяйственными делами комиссариата.

Лейтенант в каптёрке читал местную газету.

- Смотри, что пишут, - возмущённо сказал он, завидев меня. – Что пришельцы, мол, и никакие были не пришельцы вовсе, а ар-те-факты, вброшенные в сопредельную вселенную. К нам то есть. Это как же понимать?

Он развернул газету. Я пробежал глазами маленькую заметку, за которой - на всё пространство печатного листа - тянулся шлейф негодующих откликов.

- Так и понимать, - сказал я. – Предвидя собственную гибель и желая спасти хотя бы свои научные и художественные достижения, та цивилизация послала их нам. Аналоги своих книг, симфоний, картин, скульптур... Как подарок. Как свой прощальный поклон, если угодно. В память о себе.

Невостребованные артефакты обветшали и обратились в прах.

Автором заметки был некто Бертольд Шмид.

- Хорош подарочек, - надул губы лейтенант.

Я дёрнул плечом.

- Откуда им было знать парадоксы нашего восприятия? Например, скольких мы извели во славу того, кто завещал нам возлюбить ближнего? Мы сами-то со счёту сбились.

Лейтенант задумался.

- И то верно. Но всё равно обидно... выходит, мною столько лет какой-то глиняный горшок рулил?!

- Это только гипотеза о внезапной смерти Молчунов, - сказал я. – Но даже если она и верна, можно иначе на это взглянуть. Мол, мы бережно хранили в себе предметы чужой культуры.

Как могли, добавил я мысленно.

- Тогда ладно, - смирился лейтенант.

Я спросил его о табельном оружии.

- Не положено.

- Почему?

- Потому что, - сказал лейтенант доверительно, - на весь комиссариат осталось всего два годных револьвера. У инспектора и констебля. Даже я, - он хлопнул по пустой кобуре, - свой потерял.

- Жаль, - сказал я.

- Да ладно, всё равно ствол был изношен... Слушай, скоро же годовщина Освобождения! Пиво, аттракционы... вечером фейерверк. Я записал тебя постовым на карусель. Ничего хитрого: будешь рассаживать народ так, чтобы вес обеих лодок был примерно равный. Для баланса, понятно? Чтобы ось не раскачивало.

- Карусель? - переспросил я. - Когда?

- В это воскресенье. Не знал? Странно, мне казалось, что у нас был разговор, будто ты сам просил... Спутал, наверное.

Я распрощался с добродушным лейтенантом и вернулся к себе. Там уже ждал инспектор.

Я отдал ему ночную находку. Пока, наморщив лоб, он изучал улику никому не ведомого преступления, я жаловался, что совсем запутался.

- К лету вряд ли управлюсь, - закончил я.

Инспектор отложил пулю и внимательно посмотрел на меня. Хмыкнул.

- Навестим-ка твоего предшественника, - неожиданно предложил он.

- А?.. - не понял я.

Но инспектор уже покидал мою служебную клетушку.

***

- И садовник здесь, - пробурчал инспектор, возвращая мне листок со списком подозреваемых. – Конечно. Какой же детектив - без садовника?..

Мы двинулись по аллее с пирамидальными тополями. Тут недалеко, пообещал инспектор.

- Мне ваша ирония непонятна, - сказал я. – Я, например, склонен оправдать ту женщину, госпожу Марпл, но никак не садовника. Насколько я понимаю, она уже в годах, и вряд ли у неё достанет сил вонзить нож в человека...

- Брось, - сказал инспектор. – У тебя просто практики нет. За свою карьеру я встречал старушек, способных взобраться по водосточной трубе, спуститься через дымоход в запертую комнату, убить, расчленить труп и уйти тем же путём. Тут, главное, мотив. Ты знаешь мотив?

– А кто она, госпожа Марпл? – спросил я.

- Твоя домохозяйка, - сказал инспектор. – В прошлом – внештатный осведомитель первого ранга, между прочим.

- Беру свои слова обратно, - сказал я. Действительно, опыта и знания людей мне недоставало.

- Ты должен подозревать всех, - сказал инспектор.

- И вас?

- Особенно – меня, - сказал он, проигнорировав мой сарказм. – Зря ты мне показал бумаги.

- Почему? – удивился я.

- Потому что я сам себе не доверяю, - сказал инспектор, засовывая руки поглубже в карманы. - Видишь ли, после того, как впускаешь в свой мозг нечто – добровольно или против воли, неважно, - ты уже не можешь ручаться за себя. Кто знает, что за изменения произвело оно в структуре твоей личности? Возможно, ты уже и не ты вовсе, а так, оболочка...

Некоторое время мы шагали молча. Справа текла река. Впереди, обнесённый сложенной из камней стеной, виднелся какой-то парк - мокрые зелёные кроны над серой полоской ограды.

- Мне кажется, мой предшественник знает убийцу, - попытался я отвлечь инспектора от невесёлых дум.

Безуспешно.

- Он здесь живёт? Шикарное место. Он что, клад нашёл, а? Что ж, человек, способный купить такое просторное имение, может позволить себе оставить работу в полиции... - мне тоже надо было отвлечься от тревожных мыслей, вот я и нёс чепуху, вопреки очевидному: развязка близка, жуткая развязка. Подобная слепота и покорность обстоятельствам присуща, говорят, осуждённым на казнь, многие из которых – до самого конца, вопреки разуму – надеются своей покладистостью заслужить снисхождение палача. Глупо, но, увы, я их понимал.

- Осталось узнать у него имя убийцы, вернуться и арестовать...

- Пришли, - сказал инспектор, входя под гипсовую арку.

Я шагнул следом и очутился на кладбище.

Чуда – из тех, что ждёт, сунув голову в песок, страус, - не произошло.

Шеренги разномастных надгробий выстроились между деревьев, точно изготовившееся к атаке войско. Сбоку, возле домика с лопатами, граблями и прочим инструментом кладбищенский сторож возился с заступом. Он поклонился издали.

Котелок инспектора мелькнул за мраморными и бронзовыми изваяниями. Пропал. Я заторопился следом и, конечно, заблудился. Величавые лица равнодушно взирали на меня выпученными слепыми глазами, вычурные эпитафии угнетали пошлостью, и я перевёл дух, оказавшись, наконец, среди могил поскромнее – под вытесанными из дешёвого камня плитами, на которых едва умещались фамилия и пара дат. Здесь я вновь увидал инспектора: с непокрытой головой он стоял в дальнем углу кладбища спиной ко мне. Кажется, он не заметил, как я подошёл. В левой руке он держал котелок, правая по-прежнему была в кармане. Вытянув шею, я попытался прочесть имя того, о котором столько думал в последнее время.

- Как его звали? – спросил я. На надгробии не было ни строчки.

Инспектор вздрогнул.

- Не знаю, - сказал он. – Какой-то бродяга без документов... но иногда мерещится, что я хорошо его знал, что мы работали вместе...

Инспектор помотал головой.

- Вы сказали, карусельщик спутал меня с ним, - сказал я. Теперь, в отсутствии пространства для трусливых надежд, голова моя варила как положено. – Что он натворил?

- Едва не устроил аварию... – инспектор говорил с паузами, точно сомневаясь в достоверности своих воспоминаний. Так люди пересказывают сны. – Следил за посадкой, регулировал противовесы... сам вызвался. Хвастал, что знаком с техникой... как и ты. Вот. А потом не углядел, было видно, что одна лодка поднялась гораздо выше другой, карусель закачалась, женщины завизжали... Он сказал, что ошибся. Что будет внимательнее. Ладно. Второй раз всё прошло нормально. А потом снова одна лодка взлетела выше другой, карусель начала раскачиваться, да так, что лопнули подшипники. Пришлось прервать катание.

Инспектор вздохнул.

– Я на него здорово осерчал, но он что-то мне объяснил, что-то важное... но вот что – не помню, хоть убей...

- Он показал вам убийцу, - сказал я. – Но схватить того не успели. Он улизнул в прошлое и убил вашего помощника сразу после того, как тот вошёл в город. Помощник ведь был не местный, верно?

- Откуда ты?..

- Позже. Вы ведь были тогда на карусели. Во второй лодке находились садовник, Фарж, Нейлэнд и ещё кто-то. Вспомните, кто это был.

Инспектор смахнул котелком пот со лба.

- Некто М, - подсказал я.

- Могильщик... - сказал инспектор неуверенно.

Мы разом оглянулись.

Сторож стоял метрах в десяти; кромка заступа, что держал он в руках, блестела, как бритва. Конечно, сторож, подумал я. Учитель разговорился с ним, когда посещал могилу жены, и, вот, результат... В следующий миг сторож двинулся на нас – по-карикатурному проворно, точно персонаж фильма тех далёких лет, когда кинокамера ещё не поспевала за актёром. Его глаза полыхали... наконец-то я увидел взгляд Молчуна. Разноцветные спирали вокруг зрачков, над ними блеск стали... Откуда-то издалека раздался глухой хлопок. Ещё один...

Смертоносная лопата вонзилась в землю в каком-то метре от нас.

***

- Он рассаживал подозреваемых так, чтобы вычислить Молчуна, - сказал я. – Из двенадцати человек он за три хода определил того, чьё время отличается от нашего с вами.

- Всё равно можно было бы аккуратнее, - буркнул инспектор, хмуро разглядывая разорванный пороховыми газами карман. – Зачем карусель-то ломать?

– Нельзя было, - возразил я. – Колебания карусели возникали не из-за веса пассажиров, а из-за того, что время в одной лодке текло медленнее, чем в другой. Следовательно, и линейные скорости, и центростремительные ускорения, и описываемые лодками радиусы были различны. Мне достаточно было запомнить разницу в высоте подъёма лодок и...

- Мне? – переспросил инспектор.

- Ну да. Разоблачив Молчуна, я погиб от его же руки ещё до того, как поступил на службу к вам. Но убив меня однажды, Молчун попал во временную петлю и был обречён раз за разом повторять своё злодейство. Я – новый - вступал в город сразу после смерти предшественника. Не знаю, почему так получилось. Может, в большом мире мне суждено дело, которое никто не исполнит, кроме меня?

- Эх, молодёжь, - фыркнул инспектор. – Всё вам мнится, что вы рождены для великих дел. Ничего, это проходит.

- В любом случае я не собираюсь оставаться здесь навсегда, - сказал я. Если инспектор был прав, то следовало спешить, пока годы не истрепали мою самоуверенность.

- Интересно, а сколько их было – петель? – спросил инспектор.

Я раздвинул живую изгородь, и мы увидели ряды и ряды одинаковых бессловных памятников; они тянулись до самой реки, похожей отсюда на изумрудную ленточку.

- Ого! – сказал инспектор.

- Наверное, за каждый мой день в горах, - пробормотал я.

Хотя, конечно, их было гораздо меньше.

Мы вернулись к остановке.

Дождь иссяк. Серая пелена облаков медленно сползала к горизонту, обнажая яркое синее небо, её пышный край сверкал, как гряда дальних заснеженных вершин.

- Хмурая нынче весна, - сказал я.

- Двойка тебе за наблюдательность, - сказал инспектор. – Уже осень. Я как понял, что ты путаешь времена года, так и решил сказать тебе о предшественнике. Теперь ясно, почему никто его толком не помнит. Трудно запомнить будущее.

Подкатил дребезжащий трамвай. Мы вошли в него, и печальный кондуктор вдруг улыбнулся мне, как доброму знакомому.

 

© Юрий Нестеров, 2004



< Во всякую фигню. > < В Пуговички. >
< Рецензии в Библиотеке Свенельда >
< Ваш личный донос о вышеизложенном в ФБР >
< Хрюкнуть в КГБ >

TopList
last modified 28.06.04