Сергей ПИВОВАРОВ (г. Москва)
ПО ДЕЛАМ КАЖДОМУ ВОЗДАСТСЯ
Солнечный зайчик весело плясал на стене. Ароматы летнего утра, врываясь через открытое окно, заполняли горницу. Но сидящего за столом человека всё это не радовало. Князь был мрачен. Только что от него вышли волхвы. Волхвы...
Само это слово вызывало у Владимира глухой приступ ярости. Ни шагу нельзя сделать без волхвов! Как будто не он, князь, а они — истинные властители Руси! Вон, у владык Цареградских каждое слово — закон. Попал какой вельможа к царю грецкому в немилость — царь ему ножичек в подарок шлёт. А вельможа тем ножичком собственноручно вены себе вскрывает. А тут... Князь даже судить не волен — волхвы судят. По законам дедовым. А законы тронуть не моги — они богами освящены! Захотел Владимир кровную месть запретить, дабы казну вирами пополнить — волхвы стеной встали. Месть кровная, вишь ли Перуну угодна. Эх, верно бабка задумала Русь окрестить. Жаль только, отец помешал. Как ещё заставишь гордых русичей князя почитать? Каждый смерд гордо в глаза тебе смотрит — все мы, мол, Дажбожьи внуки, все одного роду-племени. То ли дело у греков. Там вельможи базилевсу ихнему не то что в ноги кланяются, а брюхом по полу стелятся! Вот бы и мои бояре так! Владимир явственно представил склонённые головы и опущенные долу глаза. Видение было столь отчётливо, что князь даже привстал, что бы смотреть на бояр сверху вниз. Довольная улыбка расплылась по его лицу. Вот они! Все перед ним! И все его рабы!
Вдруг облики бояр заколебались, и всех сменило одно лицо. Огромные чёрные глаза из под сурово сдвинутых бровей мрачно взирали на Владимира.
"Дубомир — волхв Перунов", — пронеслось в голове у князя. Блаженное настроение моментально улетучилось. Владимир скрипнул зубами. Даже в мыслях волхвы не давали ему покоя!
От грустных дум князя отвлёк вошедший Добрыня. Увидев мрачное лицо племянника, он задал только один вопрос: "Волхвы?" И, не дожидаясь ответа, продолжил:
— И доколе мы их терпеть будем, княже? Не пора ли в шею гнать? Без них куда как проще станет.
— Как же без волхвов-то, — возразил Владимир, — и деды наши, и прадеды так жили. Нам ли менять пращурами заповеданное?
— Пращурами, — усмехнулся Добрыня, — вон, у немцев тоже пращуры своих волхвов имели. И что теперь? Надо стало — так в шею погнали. А чем мы хуже? Ты бы, княже, послушал Олафа. Он о нынешней вере немцев говорит немало доброго.
Владимир сидел в задумчивости. Олаф сын Трюгви, коего князь помнил ещё ребёнком, недавно вернулся в Киев. Молодой конунг, крестившийся в Британии, теперь всячески пытался склонить Владимира в свою веру.
— Так что, княже, — продолжал убеждать князя Добрыня, — может, стоит послушать Олафа на думе боярской? Всё одно с волхвами решать что-то надобно.
— Быть по сему, — согласился, наконец, Владимир, — завтра собирай думу.
* * *
Просторную гридницу заполняли бояре. Здесь собралась вся знать славного града Киева — лучшие люди. Напротив входа восседал сам Великий князь. По правую руку от него — Добрыня. Вдоль стен на лавках разместились бояре. Дума ждала, что собрался сказать ей князь.
— Всем вам ведомо, — начал Владимир, — сколь много на Руси власти волхвы взяли. Совсем себя хозяевами земли возомнили, и ни шагу без них не ступишь.
— Истину глаголишь княже, — вмешался Блуд, — совсем от волхвов житья не стало.
Блуда поддержали и другие бояре. Владимир поднял руку, и говорившие смолкли. — И вот собрал я вас, дабы совместно выслушать Олафа сына Трюгви. Он нам о вере христианской поведает, а мы послушаем, а после решим, хороша ли вера та, и не стоит ли и нам её принять.
Олаф вышел на середину гридницы, поклонился всем присутствующим и произнёс:
— Не силён я речи говорить, а посему прошу вас пригласить сюда отца Онуфрия, настоятеля храма святого Ильи. Он вам поболее меня о вере христианской поведать может.
В гридницу вошёл невысокого роста, весьма дородный мужчина с красным лицом, украшенным густой чёрной бородой. Степенно поклонившись князю, он начал:
— В начало исперва сотвори Бог небо и землю в день один. Во второй день сотвори твердь, иже есть посреди вод. Сего же дни разделил воды, пол их взошла на твердь, а пол их под твердь. В третий день сотвори море, источники и семена. В четвёртый — солнце, луну и звёзды, и украси Бог небо. Видев же первый из ангелов, старшина по чину ангельскому, помыслил себе, сказав: "Сойду на землю, и прииму землю, и поставлю стол свой на облаках, и буду подобен Богу". И тотчас свержен был с небес, и с ним спадоша иже были под ним, чин десятый. Сатана же, обманувшись в помысле своём, нарёкся противником Богу. По сем же в пятый день сотвори Бог киты, и гады, и рыбы, и птица пернатая, и звери, и скоты, и гады земные. В шестой день сотвори же Бог человека. В седьмой день почил Бог от дел своих, это есть суббота...
Чем дольше говорил священник, тем более мрачнел Владимир. Он никак не мог понять, какое отношение имеет эта длинная, цветистая речь к вере. Но отец Онуфрий не замечал настроения Великого князя. Его откровенно несло. Бегло перечислив всех потомков Адама вплоть до Иакова, он подробнейшим образом в красках описал египетское рабство и исход, затем поведал собравшимся о судьях израильских, и уже собирался перейти к царям, когда Владимир, наконец, не выдержал.
— Речь твоя весьма любопытна, — прервал настоятеля Великий князь, — И поведал ты немало доселе нам неведомого. Только вот одно никак в толк взять не могу — на кой ляд нам всё это нужно? Мы тебя о вере твоей вопрошаем, а ты нам про какой-то израильский народ вещаешь. О народе сём мы и слыхом не слыхивали.
— Народ сей, — важно ответил отец Онуфрий, — самим Богом избран. В писании так и сказано — Господь Бог Израилев. Сыны Израилевы — наилюбимейшие из чад Божьих.
— Ну, а ныне народ этот где? — вмешался в разговор Добрыня. — Что-то не слыхать о нём. Как же твой бог допустил, что любимые дети его исчезли?
— Жив народ сей. Иудеями он теперь именуется.
— Иудеями?!! — Добрыня обалдело уставился на священника. Он тут же вспомнил ростовщика Исаака, постоянным должником которого являлся. Мысли вихрем неслись в голове Добрыни. "Это что же выходит, и так к Исааку без поклона не войдёшь, а тут он ещё и перед богом первым будет?"
Добрыня окинул взглядом гридницу. По лицам многих бояр явственно читалось, что их посетили такие же мысли.
Владимир сидел в задумчивости. Такой поворот его не прельщал. Опять появляются некие дети божьи, кои, естественно, в ноги ему падать не захотят.
— Ну и что же это выходит? — произнёс князь после некоторой паузы, — Иудеи любимые дети божьи, а мы его слуги? Может, мне и Великий стол прикажешь киевскому раввину уступить?
— Да что ты, княже, не о том я, не так ты меня понял... — залопотал было отец Онуфрий, но никто его уже не слушал. Бояре наперебой принялись выражать своё мнение. Делиться властью не хотел никто.
— Да что мы всё о христианстве, — подал голос молчавший до сих пор печенежский князь Кучуг. — Свет что ли на нём клином сошёлся? Вон у магометан тоже смерды зря рта не раскроют. Да и на бояр ихних косо не взглянут. Брат мой не раз бывал у булгар волжских. Немало доброго об их вере сказывал.
— А что, княже, — задумчиво произнёс Добрыня. — Может, и правда магометан об их вере поспрошать? Слыхал и я, что их смерды весьма богобоязненны и боярам своим перечить не смеют. При том вои магометане тож не последние, не в пример грекам.
— На том и порешим, — подвёл итог Владимир. — Ты, Кучуг, поедешь с послами к булгарам. Пусть пришлют нам знатоков своей веры. Выслушаем их — тогда и решение примем.
* * *
В гриднице шумел пир. Гремели кубки, вино лилось рекой. В центре восседал сам Владимир. По правую руку — Добрыня. Перед ними выплясывали скоморохи. Суетились слуги, едва успевая наполнять быстро пустеющие кубки. Веселье было в самом разгаре. Добрыня потешал князя очередной байкой, когда к нему подошёл отрок.
— Прибыл посол земли булгарской, — сообщил он Добрыне. — Где разместить до приёма прикажешь?
— Зачем откладывать? — Добрыня взглянул на Владимира. Тот согласно кивнул. — Зови прямо сейчас.
Отрок исчез и вскоре ввёл в гридницу высокого худого араба с маленькой седой бородкой. Голову вошедшего украшала зелёная чалма — символ того, что гость совершил паломничество в Мекку. Звали посла Хаджи Ахмед. Он величественно поклонился всем присутствующим. Взгляд посла скользнул по гриднице и остановился на князе. Запах винных паров ударил ходже в голову и заставил невольно поморщиться. "Ничего, — подумал Хаджи Ахмед, — как только вера пророка твёрдо встанет здесь, с этим непотребством будет покончено." А в успех своей миссии ходжа верил. Когда в Булгар прибыли послы с Руси просить прислать знатоков Корана, это вызвало немалый переполох. Шутка ли, могучий сосед сам потянулся к истинной вере. Потому и послан в Киев Хаджи Ахмед — лучший знаток Корана и шариата в Булгарии. Потому и спешил ходжа в Киев, не давая себе ни часу передышки. Речь, которую он собирался произнести перед Владимиром, была выверена до слова. Зная сластолюбие князя, ходжа взял с собой лучших танцовщиц своей страны. И вот долгожданный миг настал.
Хаджи Ахмед поклонился князю и произнёс:
— Дошло до меня, о пресветлый каган, что возжелал ты узнать об учении, ниспосланном нам Аллахом всемилостивым и милосердным через пророка его Мухаммеда. И вот я пришёл удовлетворить твою жажду.
Речь хаджи текла ручьём. Он рассказал о пророке Мухаммеде, о чудесах, сотворённых по воле Аллаха, о Коране и Сунне. Когда разговор зашёл о рае, Хаджи Ахмед хлопнул в ладоши, и в гридницу впорхнули танцовщицы. Все невысокие, смуглые. Прозрачные одеяния позволяют взору оценить великолепие стройных фигурок.
— Взгляни, о великий каган, — обратился ходжа к Владимиру, — "семьдесят красавиц, равных этим, возьмёт Аллах и соединит в одну. И такие гурии встретят тебя у врат рая".
Владимир мало слушал гостя. Его взгляд был прикован к танцовщицам, что подобно лебедям скользили по гриднице. Какие там заповеди, какие законы? Сейчас они его мало волновали. Аллах обещает ему таких красавиц даже после смерти? Да за ради этого он трижды его веру примет!
Хаджи Ахмед уловил состояние Владимира и остановился, ожидая, что сейчас князь скажет своё слово. Но Владимир, увлечённый танцем, молчал. Вместо него заговорил Путята.
— Люба мне твоя вера, чужеземец. Садись с нами за стол пиршественный. Эй, отроки, поднесите гостю чашу с вином!
Вот этого Хаджи Ахмед опасался более всего. Не вовремя, ой как не вовремя! В душе ходжи благочестие боролось с проповедническим долгом. Победило благочестие.
— Нет, — твёрдо ответил Хаджи Ахмед.
— Как нет? — оторопел Путята.
— Коран запрещает пить вино. Одна капля вина оскверняет душу человека.
После этих слов в гриднице повисла гнетущая тишина. Бояре молча изучали кубки. "Не пить вина? Да как же жить без этакой-то благодати?!" Все ждали, что теперь скажет князь. Владимир медленно переводил взгляд с танцовщиц на жбан с медовухой и обратно. В мутном взоре явственно читалась мучительная работа мысли.
Ходжа стоял, затаив дыхание. Сейчас на его глазах вершилась история. Одно слово этого обрюзгшего не по годам человека решало судьбы миллионов.
Минуты ожидания тянулись мучительно долго. Наконец блуждающий взгляд Владимира остановился на жбане. Трясущиеся руки князя сами собой потянулись к нему, ухватили накрепко и застыли, будто обретя, наконец, опору.
Владимир рывком подтянул жбан к себе. Отхлебнул изрядно. По лицу расплылась блаженная улыбка — решение было принято.
— Н-на Руси есть веселие п-пити, — язык князя слегка заплетался. — Н-не можем без того б-быти.
— Любо, любо! — взревели бояре, гремя кубками. Громче других кричал настоятель собора Святого Ильи. Духовный сан отнюдь не мешал ему быть завсегдатаем великокняжеских пиров.
— А ты что скажешь, отец Онуфрий, — обратился к нему Добрыня. — Как твой бог на сие смотрит?
— Сын мой, — степенно ответил настоятель, переводя победный взгляд с чары с греческим вином на Хаджи Ахмеда. — Кто сколько ни пьёт — всё во славу Божию.
Добрыня подсел к священнику поближе и задал ещё один, весьма беспокоивший его вопрос:
— А вот ежели я сотворю нечто, твоему богу противное, тогда что? — Покайся, сын мой, и Господь простит тебя.
— И всё?! — Добрыня даже не поверил. Уж кто-кто, а он прекрасно был знаком с законами бога Святовита. Сам не раз нёс наказание от его волхвов.
— Всё, сын мой. Для Господа нашего раскаявшийся грешник милее праведника. Мытари и блудницы впереди нас в рай пойдут.
— Вот она, истинная вера, княже, — уже изрядно принявший Добрыня панибратски тряхнул Владимира за плечо.
Тот оторвался от жбана, уставился осоловелым взглядом на священника, и наконец выдавил из себя
— А как я с т-твоим богом власть п-поделю? Щас в-волхвы ко мне лезут — д-делай то, не д-делай это. А потом т-ты будешь?.
— Несть власти, аще не от бога, — ответил отец Онуфрий. — Как же я, смиренный раб божий, могу тебе указывать?
— Да что там думать, княже, — воскликнул Добрыня. — Вот она, истинная вера!
— Крестись княже, — поддержал Добрыню Путята. — Разгоним волхвов и заживём...
— К-креститься? — Владимир несколько опешил. — Когда? Где?
— А прямо щас, — махнул рукой Добрыня. — Ну, отец Онуфрий, сказывай, что для обряда нужно? Отроки враз приволокут.
Работа закипела. В гридницу прикатили огромную бадью. Наполнили её до краёв. Князь, как был в сапогах и платье, плюхнулся в воду, не выпуская из руки кубка. Отец Онуфрий встал над бадьёй и дурным голосом заорал какую-то молитву, раскачиваясь в такт собственным словам. Наоравшись вдоволь, настоятель напялил на шею Владимиру собственный крест и провозгласил:
— Именем Господа нашего Иисуса Христа нарекаю тебя, сын мой возлюбленный, именем Василий. И будешь ты как новый Константин нести свет веры Христовой прозябающим во тьме языческой!
В углу гридницы сидел седоусый боярин, мрачно взирая на творящееся непотребство. Два года назад он вернулся из Цареграда, где принял святое крещение. С тех пор Сигурд, сменивший имя на Михаил, был известен христианской общине Киева своим благочестием и твёрдостью в вере. Шумные великокняжеские пиры, кои Сигурд принуждён был посещать как гридень старшей дружины, всегда вызывали его осуждение. Лишь одно немного успокаивало. Вокруг язычники. Не снизошла на них ещё благодать Божия. А потому они не ведают что творят. Сигурд твёрдо верил, что церковь Христова придёт на Русь, тогда и наступит истинное благочестие.
И вот сейчас на его глазах служитель Христа не просто участвует в оргии язычников, но и посмел испохабить церковное таинство, обратив его в скоморошьи забавы, да ещё и имя Господа при этом поминает. Этого Сигурд вынести не смог.
— Что творишь ты, нечестивец! — голос Сигурда эхом прокатился под сводами гридницы, заставив мгновенно смолкнуть всех участников оргии. — Как смеешь ты поминать имя Господа нашего в этом рассаднике блуда! Остановись, ибо Господь всё видит, и каждому воздаст! Покайся, пока не настигла тебя кара Божия!
Все, застыв, смотрели на боярина. А он, стоя с гордо поднятой головой, продолжал обличать. Всё, что накопилось в его душе за два года, сейчас выплёскивалось наружу. Всё вспомнил Сигурд — и сластолюбие Владимира, и беспробудное пьянство Добрыни, помянул он и Полоцкую трагедию, и убийство Ярополка.
Все слушали молча. Путята застыл с открытым ртом. Он сам был уже крещён, и сейчас ему чудилось, будто не Сигурд перед ним, а сам Илия сошёл с небес обличать Владимира, как когда-то обличал он царя Израиля.
Первым опомнился Добрыня.
— Эй, отроки! — взревел он, — хватайте охальника!
Отроки, стряхнув наваждение, дружно ринулись на Сигурда и, сбив его с ног, начали избивать. Вдруг какой-то юноша перескочил через стол и с криком "Отец!" кинулся на помощь. Это был Хальвдан, сын Сигурда. Он, подхватив за штаны и рубаху одного из нападавших, отшвырнул его в сторону. Ударом кулака свалил другого. В руке Хальвдана сверкнул меч. Отроки попятились. Сигурд поднялся с пола. По его лицу текла кровь. Отец и сын встали рядов, готовясь дорого продать свою жизнь.
— Вперёд, псы трусливые! — рычал Добрыня, — иначе всех на колья пересажаю!
Отроки, вооружённые мечами, лавками, и отодранными от столов досками, кинулись на свеев. Сигурд с Хальвданом отчаянно отбивались, но их вытеснили во двор. Оттуда какое-то время доносились шум и крики, потом раздался грохот, и всё стихло.
В гридницу вошёл Ждан, телохранитель Владимира. Щека у него была рассечена ударом меча, и Ждан зажимал рану тряпицей.
— Всё, — мрачно объявил он, — кончено.
— Что кончено? — не понял Добрыня. — Повязали?
— Повяжешь их. Отбивались, аки волки. Мы их под сени загнали, подсекли столбы. Сени на них и рухнули.
— Насмерть?
— Вестимо, насмерть.
Путята никак не мог прийти в себя. Наконец он решился подойти к отцу Онуфрию.
— Отче, как же так, ведь христианина убили.
— На всё воля Божия, сын мой, — степенно ответил настоятель, — а нам, грешным, надлежит волю сию принять со смирением. И обратить её во благо церкви Христовой. Объявим, что Михаил убиен был злыми язычниками. Сказку про то немудрено сочинить.
Путята промолчал. Но на душе у него было тоскливо. Он никак не мог забыть горящие праведным огнём глаза Сигурда.
* * *
Владимир пробудился, когда солнце уже во всё светило в окно. Чувствовал он себя препаршиво. В голове словно трудились кузнецы. Но особенно беспокоила странная тяжесть в груди. Ощущение было такое, будто кто-то наступил на князя ногой. Владимир хотел ощупать больное место, но рука вдруг наткнулась на железо. Князь ухватил странный предмет, поднёс к глазам и увидел здоровенный крест. От креста тянулась цепочка, охватывающая шею. Что это за крест и как он очутился у него, Владимир понять не мог. Князь начал мучительно припоминать обстоятельства вчерашнего пира. Мысли шли обрывками. Какие-то танцовщицы, какая-то драка... О кресте ничего.
Раздался скрип. Князь повернулся и увидел, что в из-за полуоткрытой двери на него смотрит какая-то бородатая рожа.
— Ты кто таков? — спросил Владимир.
— Дак, духовник твой, княже, — удивлённо ответила рожа.
— Какой ещё духовник? — возмутился князь. — Что, волхвы совсем взбеленились? Мало что от них самих спасу нет, так ещё и соглядатая приставили!
— Господь с тобой, княже, какие волхвы? Ты же христианин теперь. Вон и крест на тебе.
— Крест? — до Владимира медленно начало доходить. — А ну живо Добрыню ко мне! — заорал он.
Рожа исчезла, послышался топот удаляющихся шагов, и вскоре в опочивальню вошёл Добрыня. Князь внимательно выслушал рассказ о вчерашних событиях. Немного посидел в задумчивости, и, обращаясь скорее к самому себе, нежели к Добрыне, произнёс:
— Выходит, я теперь христианин.
— Выходит, что так, княже, — согласился Добрыня.
— А мы-то гадали, какую веру избрать. Вон оно как всё разрешилось-то.
— Да не беда, княже, — решил ободрить его Добрыня. — Ты своему слову хозяин — сам дал, сам обратно взял. Нужны нам эти греки. Это же считай, что каждый монах доглядчик цареградский будет.
— Нет, Добрыня, — твёрдо сказал Владимир. — Я князь. Раз слово дал — держать его должен. От греков мы, конечно, крещение не примем. Примем от болгар. Готовь послов в Охрид. Пусть нам болгары священников пришлют.
— Кого послом отправишь?
— Олафа. Он давно Русь крестить мечтает. Вот и пусть потрудится, — Владимир задумался и добавил. — Вот только врагов крещения среди гридней много. Что, ежели не примут они мою волю? Как бы беды не было.
— А ты, княже, самых упорных ушли из Киева от греха, — усмехнулся Добрыня. — Давно у нас посланец дербентского эмира Маймуна сидит. Эмира власти его же бояре лишили, так вот теперь Маймун у нас воев просит. Казны не жалеть грозится. Вот и мыслю я отобрать ратников тысячи полторы, самых ярых врагов христианства, и послать эмиру в помощь. Двух зайцев враз и убьём. И Маймуну поможем, и смутьянов из Киева удалим.
— Быть по сему, — согласился князь.
Добрыня собрался уходить, но Владимир остановил его: — А как там посол булгарский? — Так отбыл уже ходжа. Ещё вчера отбыл.
Караван уносил Хаджи Ахмеда всё дальше и дальше от Киева. Ходжа сидел в раскачивающейся повозке. Горьки были его мысли.
"Ведь как всё радужно начиналось, — думал он. — Каган Владимир сам возжелал узнать об учении Мухаммеда. Какой был шанс! Прими Русь ислам, и уже через пару лет зелёное знамя пророка развевалось бы над стенами града Константина. А там и гордым франкам пришлось бы склонить голову. Париж и Рим пробуждались бы от призывных криков муэдзинов... И вот всё потонуло в жбане с медовухой".
* * *
Посольство из Болгарии вернулось в конце лета. Самуил принял Олафа с честию. На Русь были отправлены священнослужители и церковные книги. Возглавлял всех только что рукоположенный охридским патриархом митрополит Михаил. Владимир сам вышел встречать прибывших. Как новоиспечённый христианин, принял благословение от митрополита, после чего Михаил проследовал в отведённые ему хоромы.
Крещение Руси началось. За две седьмицы окрестили дружину. Ближних бояр приобщал к новой вере сам митрополит. Но далее дело застопорилось. Киевляне почему-то не спешили бросать своих богов и бежать в церковь.
С этим и пришёл к Владимиру митрополит. В последние дни Михаил столь часто посещал Великого князя, что тот уже начал задумываться, а был ли смысл в смене веры? На увещевания и наставления священники оказались никак не скупее волхвов. Единственное, что как-то успокаивало князя, так это то, что митрополит у него ничего не требовал, а только просил. Вот и сейчас он сидел перед Владимиром и в который раз пытался убедить князя в необходимости насильственного крещения киевлян.
— Сын мой, веру христову распространять надлежит с усердием, — говорил Михаил. — Противно Господу, что в славном граде сём Дьявол до сего дня имеет власть над человеками.
— Но можно ли веру навязывать силой? — возражал Владимир. — Не ты ли говорил мне, что каждый сам должен прийти ко Христу?
— Веру силой навязать нельзя. Но силой пресечь козни Дьявола не только можно, но и должно. А идолам молятся люди не по воле своей, а токмо по дьявольскому наущению. Покуда в самом сердце града богомерзкое капище, великую силу Дьявол тут имеет. Разрушь капище, сын мой, сокруши идолов — повержен будет Дьявол. А после изгнания Князя Тьмы ничто уже не воспрепятствует людям узреть свет истинной веры.
Это был уже далеко не первый спор, и говорил Михаил каждый раз одно и то же. Тем не менее желаемый результат по прежнему оставался недостижим. Философские споры князя с митрополитом завершались ничем. Но сегодня на помощь Михаилу пришёл Добрыня.
— Не о том ты речь ведёшь, отче, — вмешался Добрыня в спор. — Ты вот что, княже, уразумей. Покуда есть капище — есть и волхвы. А покуда есть волхвы, они завсегда народ против тебя мутить будут, ссылаясь на законы дедовы.
Это было уже куда серьёзнее мудрствований митрополита. Послухи давно доносили о недовольстве в народе. Всё чаще говорили об Олеговом сыне, будто бы скрывавшемся где-то у печенегов. Был ли он, или вовсе не был — про то одному богу ведомо. Но вдруг самозванец объявится? Народное недовольство — лучшая почва для самозванства. А тут ещё и волхвы с их властью и влиянием... Было о чём задуматься князю.
— Разрушив капище, — продолжал меж тем Добрыня, — ты, княже, всю силу волхвов под корень срубишь. Раз не смогли волхвы своих идолов защитить — значит, отвернулись от них боги. А может, и нет тех богов вовсе. Так в народе скажут.
— Ну что ж, — согласился Владимир, — быть по сему. Завтра же пошлёшь ратников капище разметать. Всех идолов пусть пожгут, а идола Перуна надлежит в реку кинуть. Пусть плывёт с Руси.
Добрыня несколько удивился, но спорить не стал. В реку — так в реку. Могут быть и у князя причуды. Откуда было ему знать, что не в причудах дело. Не хотел племянничек разрушения идола Перунова, страшась гнева грозного бога. А так выходило, вроде как сам Перун с Руси ушёл.
— Так и сделаем, княже, — решил подвести черту разговору Добрыня. — Пойду воям приказы отдавать.
Добрыня уже встал и направился было к выходу, но князь его остановил.
— А ежели волхвы народ подымут, когда идолов мои ратники валить начнут, тогда что? — в раздумьи произнёс Владимир. — Не хватало нам только бунта. И так народ ропщет.
— А ты, княже, прикажи волхвов тихо ночью порешить, — уверенно ответил Добрыня. — Почнут ратники идолов валить, а народ-то поднять и некому. Пошумят да и разойдутся. Сила в народе великая, но без вождя она мало чего стоит. Перебьём волхвов — народное недовольство и обезглавим.
— Страшное дело мыслишь ты затеять, Добрыня. Смертоубийство — это грех тяжкий и по дедовым законам, и по вере нашей новой. Вот ты скажи, святой отец, — обратился Владимир к митрополиту, — разве не заповедал Господь "не убий"?
— Сын мой, заповедь сия к слугам Дьявола касательства не имеет. А волхвы суть слуги Дьяволовы. Посему, сын мой, можешь ты свершить сие без смущения. Тако же и Илия некогда предал смерти жрецов Вааловых.
— Ты княже, не томи себя думами тяжкими, — поддержал митрополита Добрыня. — Нам, мужам державным, прежде всего о государстве мыслить надобно. А для государства нашего сие дело сотворить нужно не медля. Ты, княже, только кивни, а у меня уже и люди верные готовы. Всё свершат тихо и не мешкая. А завтра поутру и капище разметать ратников пошлём.
Добрыня замолчал и выжидательно посмотрел на князя. Тот сидел с мрачным лицом. Перед его мысленным взором стоял Дубомир. Обычно сурово сжатые губы волхва, на этот раз кривила язвительная усмешка. — Ну что княже, — зазвучали в голове Владимира слова Дубомира. — хороша новая вера? Закон что дышло — как повернёшь, так и вышло? Этого ты для Руси хотел? Мучишься сейчас, небось. Страшно кровь безвинную лить? Ничего, князь, привыкнешь. С волками жить — по-волчьи выть. Завоешь ещё.
— Завою, — шёпотом произнёс Владимир и, как бы отвечая Дубомиру, медленно кивнул головой.
Князь даже не понял, с чего это встрепенулся и куда-то побежал Добрыня. Все его мысли были о недавнем видении.
* * *
Колот, один из лучших кузнецов Киева, ещё раз придирчиво оглядел собственноручно выкованные им вчера подковы и удовлетворённо кивнул. Хороша была работа. Так ведь и заказчик не кто-нибудь, а сам волхв Дажбога Светломир. Сегодня мастеру предстояло подковать белого коня Дажбога. Бережно завернув подковы в тряпицу, Колот уложил их в заплечную суму и вышел из кузни.
У дома Светломира было как-то непривычно тихо. Колот несколько раз постучал, но ответом была гробовая тишина. Мастер обошёл дом вокруг, но никаких признаков жизни так и не заметил. Колот ещё раз постучал в ворота, тяжёлая створка неожиданно отошла в сторону — ворота оказались не заперты. Полный нехороших предчувствий, кузнец заглянул внутрь — просторный двор был пуст. Памятуя поговорку "незваный гость хуже хазарина", Колот какое-то время потоптался перед входом, когда вдруг услышал слабый стон. Отбросив сомнения, кузнец вбежал во двор и начал осматриваться. У крыльца он увидел кровавый след, ведший к коновязи. В углу за конюшней лежал на спине истекающий кровью юноша. Колот с трудом узнал Мстишу, ученика Светломира. Лицо молодого волхва было залито кровью от страшной раны на голове. Кузнец приподнял Мстишу, и тот с трудом разлепил глаза.
— Они пришли ночью. Их было много. Мы ничего не могли сделать, — медленно произнёс юноша и снова закрыл глаза.
— Кто "они"? — закричал Колот. — Кто посмел на вас напасть?! Где Светломир?!
Но Мстиша молчал. Кузнец потряс юношу за плечи. Голова молодого волхва безвольно мотнулась из стороны в сторону. Мстиша был мёртв.
Колот бежал, не разбирая дороги. Страшную весть надлежало прежде всего сообщить Дубомиру, волхву Перуна, чьи хоромы располагались как раз рядом с главным капищем. Кузнец промчался через переулок, ведущий к главной площади, завернул за угол и остановился как вкопанный.
Киевское капище было оцеплено тройным кольцом ратников. За спиной гридней гарцевал на коне Добрыня. Вокруг толпился народ. Толпа всё прибывала, и ратникам приходилось периодически отпихивать наиболее ретивых. Стоявший рядом с Добрыней глашатай громким голосом оповещал народ о великокняжеском указе: — ...А посему повелел Великий князь русский Владимир богомерзкое капище во славном граде Киеве истребить, идолов изрубить и огнём сжечь. Идола же Перуна, привязав к хвосту коня, волочить с горы по Боричеву к Ручью, и двенадцати мужам надлежит идти следом, колотя идола палками. И тем будет поругание бесу, иже прильщал сим образом человеков...
Колот стоял в оцепенении и не мог поверить услышанному. Он, конечно же, знал, что Владимир начал поклоняться иному богу, отринув веру предков. То было дело самого князя. Богов много. Каждый сам волен выбирать, кого чтить более других. Но вот навязывать свой выбор иным...
Из этого состояния Колота вывел стук топоров — ратники начали исполнять княжью волю.
— Да что ж вы стоите, люди! Неужто спокойно взирать будете, как святыни наши поруганию предают? — громкий голос кузнеца разнёсся над площадью. — Взгляните на татей сих — кровь на их руках. Сей ночью ими волхвы побиты.
Народ заволновался. Нашлись и другие, знавшие о ночном истреблении волхвов. Люди стали всё активнее напирать на ратников, оттесняя их.
— Защитим своих богов! — призывал Колот, нежданно ставший вождём нарождающегося бунта.
Тонко тренькнула тетива, и тяжёлая стрела вошла Колоту вокурат в ямочку меж ключиц. Кузнец с недоумением на лице уставился на вибрирующее древко, обхватил его руками, будто пытался вырвать и, не издав не звука, рухнул на землю. Повинуясь приказу Добрыни, ратники, опустив копья, двинулись на людей. Лишённые вождя киевляне не смогли противостоять дружине. Земля обагрилась кровью...
А тем временем на горе, в огромных кострах, сжигали обломки порубленных идолов. Кумир же Перуна сбросили в Днепр. Добрыня приказал ратникам идти вдоль берега до порогов и следить, чтоб идола не вынесло на отмель.
К вечеру всё было закончено. Пепел от сожжённых идолов зарыли в землю. С площади убрали трупы убитых. Крещение киевлян было назначено на завтрашний день. Бирючи ходили по городу в сопровождении ратников, оповещая народу волю Великого князя: "Аще не обрящеться кто заутра на реце, богатъ ли, убогъ, или нищь, или рабъ — врагом мне да будеть!"
Княжьи послухи, изображая народное ликование, выкрикивали из толпы: "Аще бы се не добро было, сего бы князь и бояре не прияли." Киевляне слушали молча. Близость дружинников спасала крикунов от скорой расправы. Хотя кое-кому из послухов и намяли бока в переулках.
Владимир всего этого не видел. У него была мать. Никому и никогда прежде не доводилось застать княгиню в такой ярости.
— Что же ты творишь, аспид! — бушевала Малуша. — Бабкина "слава" спокойно спать не даёт?! Ольга в крови по колено ходила, и ты того же восхотел?!
— Не давал я того приказа, — оправдывался Владимир. — Добрынины отроки то сотворили.
— А коли без твоей воли всё свершилось, должен ты сегодня же виновных суду придать, яко татей!
— Да что ты, — поразился князь, — ведь брат родный он тебе!
— Пред законами, Святовитом даденными, все равны, — жёстко отрезала Малуша. — Буде он мне хоть отец, али сын, всё одно ответ нести должен.
— Охолонь мать, — попытался утихомирить разбушевавшуюся родительницу Владимир, — хоть и без моей воли волхвы побиты, а свершить то было надобно. Народ они супротив меня мутили. Не ровён час и до бунта дошло бы.
— Что народ волнуется, в том ты сам и повинен, — не успокаивалась княгиня. — Сам ты хоть пню еловому молись, твоё право. Но почто людей неволишь?
— Я князь Великий. Моя воля на Руси первая. Коли я веру сию выбрал, иные должны за мною идти безропотно.
— Ты всего лишь князь, а не бог. И над душами людскими ты не властен. И над князем закон есть, богами данный.
Взаимное препирательство длилось уже довольно долго. Наконец Владимир не выдержал:
— Всё мать, — сказал он жёстко. — Как я сказал, так и будет. На то моя княжеская воля. Не любо тебе это? Твоя беда. Но всё одно будет по-моему, а никак иначе.
Малуша молча глядела на сына. Она хотела ещё что-то сказать, но передумала, лишь мотнув головой. Постояв ещё какое-то время, княгиня тяжко вздохнула и направилась к выходу. Она уже собиралась покинуть горницу, но у самой двери обернулась и, пристально посмотрев на сына, произнесла:
— Запомни ж и моё слово. Не будет тебе более удачи. Как ты предавал, так и тебя предадут. Все, кто близки тебе — оставят тебя. Один, как перст, встретишь ты час свой смертный.
— Испугать меня не в твоей власти, — гордо ответил матери Владимир, — Я сын Святослава, а посему материнского проклятия не страшусь.
— Сын?! Святослава?! — Малуша зло рассмеялась, а потом швырнула в лицо Владимиру слово, услышать которое он боялся более всего, — Робочич!
Не произнеся более ничего, княгиня вышла из горницы, хлопнув тяжёлой дверью. А Владимир так и остался стоять, будто пригвождённый к месту услышанным.
* * *
С самого утра народ потянулся к Почайне. На берегу место крещения было окружено ратниками. Перед ними образовалась приличная толпа. Гридни ловко отсекали от этой толпы небольшие группки и, помогая себе древками копий, загоняли в реку. Двое священников, сменяя друг друга, наскоро творили обряд. Затем другие гридни так же сноровисто выгоняли людей из воды, освобождая место для новых "алчущих". На берегу новоиспечённых христиан встречали два монаха. Один вешал каждому на шею крест, другой сообщал новое имя. На сём обряд и завершался.
По городу сновали отряды отроков, выискивая тех, кто посмел ослушаться великокняжеского слова. Найденных тут же на месте секли розгами, а затем волокли к Почайне. Некоторые пытались оправдаться тем, что они уже крещены. Но на ратников это впечатления не производило. Сказано было, прийти всем — значит всем. Особой оговорки для христиан никто не делал. На Киев снисходила "истинная" вера.
Среди бояр, присматривавших за "таинством" крещения, не было Добрыни. Родного дядюшку призвал к себе Великий князь. Добрыня ожидал похвалы за вчерашние успехи, но, увидев лицо Владимира, понял, как сильно заблуждался. Князь сидел мрачнее тучи. Видно было, что он едва сдерживает рвущееся наружу бешенство.
— Ну что, душегуб, пришёл? — медленно произнёс Владимир.
Добрыня хорошо знал нрав своего племянника, а потому не стал ему возражать и спокойно принял на себя поток великокняжеского гнева. Владимир бушевал долго, понося Добрыню последними словами и грозя самыми тяжкими карами. Наконец князь замолчал. Ярость, клокотавшая в нём, нашла выход и ушла вся без остатка, оставив вместо себя томящую пустоту. Добрыня помолчал ещё малое время, и лишь затем заговорил:
— Прав ты во всём, княже, страшное дело мы свершили. Но сам посуди, можно ли было без того? Капище разметать нам было надо? Надо. А ежели бы при сём волхвы были? Без них едва мятеж не вспыхнул, а ежели бы сам Дубомир народ на ратников твоих повёл? Такого было допустить никак нельзя. А что ты мне того приказа не давал — так, значит, грех только на мне одном и будет. И дело свершили, и крови на тебе, княже, нет.
Добрыня ещё что-то говорил, но Владимир его не слушал. Но вспоминал слова, сказанные ему в видении Дубомиром. Прав был волхв. Недолго ждать пришлось. Вот он уже и воет по-волчьи. Сам приказа не давал — значит и крови на нём нет? Есть кровь. Он ведь не смерд простой, а князь великий. Его вои волхвов убивали — ему и ответ перед богом держать. Не раз уже успел Владимир за эти дни проклясть тот час, когда решил крестить Русь. Эх, раньше бы ему о том подумать. Ещё пару дней назад всё можно было бы изменить. Но после убийства волхвов обратной дороги у князя уже не было.
— Ты слышишь меня, княже, — Добрыня, тронув Владимира за плечо, вернул его к действительности. — Говорю я, надобно теперь и иные грады окрестить. И перво-наперво Новгород — второй после Киева град Руси. Кого пошлём к Ильмень-озеру?
Владимир медленно повернулся к Добрыне, внимательно посмотрел ему в глаза. Злая усмешка скользнула по губам князя.
— Тебя и пошлём. Сам новгородцев крестить будешь.
Такого поворота Добрыня никак не ожидал. Слишком многое связывало боярина с Новгородом. Родом из этого града была жена Добрыни. Старший сын, так же был женат на новгородской боярыне. Немало родственников было у Добрыни в Новгороде. И ведь все сплошь ярые язычники. Неужто, Великий князь хочет столкнуть Добрыню с собственной роднёй?
Добрыня посмотрел на племянника и по его лицу понял, что именно этого Владимир и хочет. И спорить тут совершенно бесполезно.
* * *
До Новгорода Добрыня добрался по осени. Новгородцы встретили его с опаской. Города уже достигли вести о насильственном крещении Киева, и теперь все ждали повторения того же в Новгороде. Но Добрыня решил не торопиться. Прибывших к нему бояр он успокоил, заявив что ни о каком насилии речи нет. Крестится лишь тот, кто захочет, а рать приведена для похода на чудь. Оставив полки вместе с тысяцким Путятой на Торговой стороне, дабы не будоражить лишний раз народ, сам Добрыня с семьёй въехал в свои палаты в остроге. Жену с собой Добрыня взял, рассчитывая, что с её помощью легче будет договориться с роднёй. Иоаким, рукоположенный в епископы Новгорода, разместился на Торговой стороне.
Добровольное крещение явно не получалось. Народ к Иоакиму не шёл, и епископ всё настойчивее призывал Добрыню к жёстким мерам. Тот тянул время, пытаясь склонить на свою сторону побольше местных бояр, о чём и пояснял епископу, но Иоаким и слушать не хотел, грозя обо всём отписать митрополиту и самому Великому князю.
Наконец Добрыня решил, что время пришло. Ночью он тайно перебрался на Торговую сторону и туда же зазвал посадника Воробья, тысяцкого Угоняя и тех из новгородских бояр, на кого, по мнению Добрыни, уже можно было положиться.
Совет состоялся в покоях епископа. С каждым из присутствующих всё было давно обговорено, и теперь осталось согласовать общие действия.
— Завтра ночью Путята переведёт полки через Волхов, — говорил Добрыня, — на том берегу его должен встретить с верными воями ты, Угоняй. Воробей со своими людьми за то время окружит дворы волхвов и противных нам бояр. До подхода ратников Путяты дела не начинать. Ворогов брать тихо, чтоб народ не перебудить. К утру сторожи наши должны стоять на всех площадях.
Возражений не было. Бояре начали расходиться. Первым за Волхов отправился тысяцкий Угоняй.
Добрыня ещё переговорил с Путятой, обсудив с ним детали, о которых знать не надлежало даже их новгородским сторонникам. Потом обошёл лагерь, лично удостоверившись, что всё готово. Лечь ему удалось лишь засветло.
Разбудил Добрыню вбежавший ратник:
— Беда, боярин! Новгородцы мост волховский завалом перегородили. Никого на свой берег не пускают!
Наскоро одевшийся Добрыня поспешил на берег. Увиденное подтвердило его худшие опасения. Вход на волховский мост со стороны острога был перегорожен завалом. Из-за завала виднелись шеломы ратников. Пути на другой берег не было. План, который они обсудили ночью, провалился с треском. Добрыня понимал, что кто-то их выдал. Но вот кто?
Ясность внёс чудом перебравшийся через Волхов на челне посадник Воробей. Оказалось что тысяцкий Угоняй лишь для вида согласился с Добрыней. На самом деле он всё услышанное передавал волхвам, чьим верным сторонником он и был. Угоняй первым вернулся в острог после совета и успел приготовить встречу другим заговорщикам. Большинство сторонников Добрыни было повязано ещё на берегу. Уйти удалось лишь немногим, и среди них самому Воробью.
Воробей сообщил также, что новгородцами разорены уже двор самого Добрыни и дворы поддержавших его бояр. Волхв Святовитов Богомил по прозвищу Соловей своими речами возбуждает народ, призывая с оружием встать за веру предков.
Добрыня понимал, что, ежели что-то предпринимать, то только срочно. По его приказу Путята с пятьюстами воев отправился вниз по Волхову, чтоб там скрытно перейти реку и оказаться в тылу у мятежников. Сам же Добрыня решил вступить в переговоры. Выехав на берег, он обратился к новгородцам:
— Почто, люди новгородские, бунт подняли супротив князя Великого? Разве не вои великокняжеские боронят вас и от чуди, и от свеев, и от прочих находников? Волю князя нашего надлежит вам посему исполнять с усердием. Ежели отвернётся от вас князь Великий, то придут свеи или урмане, всех вас побьют и животы ваши себе заберут. Володимир с боярами своими ближними приговорил всем веру новую принять — значит, так тому и быть. В думе великокняжеской мужи мудрые. Раз они что приняли, то не может оно быть не добрым. А посему и вера новая добра есть. И надлежит вам, не медля, принять её, страшась гнева великокняжеского.
— Лучше нам померети, неже боги наши дати на поругание, — ответил Добрыне тысяцкий Угоняй.
Новгородцы криками поддержали слова тысяцкого. Над завалом просвистело несколько стрел. Добрыня поспешил от греха убраться с моста.
В течение дня ни одна из сторон ничего не предпринимала. С наступлением темноты в острог ворвались люди Путяты. Новгородцы их не ждали, и Путятины вои сумели, дойдя до двора Угоняева, захватить самого тысяцкого и других лучших мужей новгородских. Лишь потом опомнившиеся новгородцы обступили Путяту, и началась сеча.
Воспользовавшись тем, что новгородцы отвлеклись на Путяту, Добрыня начал переправу своих воев через Волхов. На другом берегу ратники по заранее полученному приказу запалили дома. Огонь перекинулся далее и вскоре охватил весь город. Началась паника. Об организованном сопротивлении речь уже не шла. Меж горящих домов метались обезумевшие от огня люди. Озверевшие киевские ратники рубили всех, кто подворачивался под руку, не разбирая ни пола, ни возраста. Кровь ручьями лилась по улицам Новгорода.
Рассвет озарил дымящиеся развалины и улицы, заваленные трупами. Уцелевшие после побоища новгородцы были согнаны к Волхову, где епископ Иоаким наскоро организовал крещение. Свежеокрещённых гнали к капищу, где ратники готовились валить идолов. Туда же собрались христиане с Торговой стороны. Минувшей ночью многие из них вместе с посадником Воробьём ратоборствовали в остроге, и сейчас они, так же как и киевляне, мнили себя победителями.
Добрыня, сидя на коне, обозревал связанных новгородских бояр. Участь пленников была им уже решена, тем более что ночью погибла жена Добрыни. Сейчас он смотрел на новгородцев, надеясь увидеть в их глазах страх, или хотя бы смятение. Но ни того, ни другого не было. Пленники смотрели на Добрыню кто просто хмуро, а кто и с ненавистью. Особенно выделялся один, чей взор прямо-таки пылал яростью. Столкнувшись с ним взглядом, Добрыня не выдержал и отвёл глаза.
— Это кто таков? — спросил Добрыня у Воробья, указав тому на дерзкого пленника.
— А это волхв Святовитов Богомил, — ответил посадник. — Он первейший мятежник и есть. Он и народ возбуждал речами своими.
— Первейший мятежник, значит, — усмехнулся Добрыня. — Ну что ж, пусть посмотрит, как мы с богами его обойдёмся. Гоните его к капищу, а прочих посечь мечами.
Ратники, повинуясь приказу, поволокли Богомила. Добрыня с Воробьём тронулись следом.
Появление Добрыни было воспринято как сигнал к началу действа, и вои начали валить идолов. Каменных кумиров разбивали на части, а деревянных жгли. Идола же Перуна, как и в Киеве, поволокли к реке, избивая палками. Новгородцы молча взирали на это. Многие плакали.
— Ну что, волхв, — обратился Добрыня к Богомилу, когда всё было кончено. — Посмотрел на гибель богов своих? Теперь и твоё время пришло.
При этих словах, по знаку Воробья, за спиной Богомила встал палач с обнажённым мечом.
— Может, сказать что перед смертью хочешь? — милостиво добавил Добрыня.
— Скажу. На тебя, грек, — Богомил посмотрел на Иоакима, — гнева у меня нет. Ты богу своему служишь. И деды твои, и прадеды его чтили. А вот ты, — волхв вытянул руку, и его указующий перст подобно стреле нацелился в лоб Добрыне, — тебе предавать не внове. Сперва память отца своего предал, служа той, на чьих руках кровь его, а теперь и веру прадедовскую. Но недолго тебе, смердящему, Русь Светлую дыханием своим смрадным поганить осталось. Уже идёт за тобой посланец Велесов. Жди!
Добрыня прямо кожей ощутил, как при этих словах на него будто дохнуло могильным холодом. Но, храбрясь, он попытался ответить Богомилу достойно:
— Я твоего Велеса не страшусь. Я ныне истинному Богу служу, а твой Велес всего лишь бес мелкий.
Но волхв его не слышал. Он повернулся к новгородцам, и к ним была теперь обращена его речь:
— И вы, люди новгородские, пред богами виновны за жадность свою. Не киньтесь вы добро своё от пламени спасать — не совладать бы с вами воям киевским. Посему есть и для вас слово. Видел я, как проплывая под мостом Волховским, метнул на него Перун свою палицу. И отныне будете и вы, и дети ваши, и внуки, и правнуки на том мосту до крови меж собой биться, и не смогут тому помешать ни князья, ни посадники. А прекратятся те побоища лишь тогда, когда все вы холопьями станете.
— Хватит народ мутить, — прервал волхва Добрыня и взмахнул рукой.
Сверкнул меч, и голова Богомила покатилась к ногам Добрынина коня. Широко раскрытые глаза уставились на боярина, а мёртвые губы в последний раз прошептали:
— Жди!
* * *
Вести о новгородском погроме, достигнув Киева, повергли Владимира в шок. Митрополит Михаил, до сего дня донимавший Великого князя просьбами послать отряды ратников и в другие грады, старался не попадаться Владимиру на глаза. Лишь когда в Киев вернулся, наконец, Добрыня, Михаил решился снова посетить Великого князя.
— Здрав буди, сын мой, — поприветствовал он Владимира. — Вижу я, скорбишь ты об убиенных людях новгородских. И я скорблю о том же. Во храме святого Ильи отслужил я поминальный молебен по душам их. Но не дело нам скорби предаваться, покуда Дьявол ещё по Руси бродит. Не во всех градах снизошёл на людей свет истины. Вот о чём, сын мой, нам помыслить надобно.
Владимир мрачно смотрел на Михаила. Лютый гнев медленно закипал в нём. Лицо пошло красными пятнами. Он так впился руками в ручки кресла, что побелели ногти.
— Вон!!! — взревел князь. — Вон пёс!!! Мало тебе пожара Новгородского?! Никак кровью людской не напьёшься, упырь окаянный?! Чтоб духу твоего отныне в покоях моих не было, иначе сей же час на колу тебе корчиться!!!
Перепуганный митрополит отскочил к двери, упёрся в неё спиной и руками пытался нашарить позади себя ручку, не отрывая взгляда от разъярённого князя. На крики Владимира прибежал Добрыня. Резко распахнув дверь, он отшвырнул ею Михаила в угол. Упавший митрополит по быстрому, на четвереньках уполз из горницы, подальше от великокняжеского гнева, а Добрыня принялся успокаивать племянника.
Вечером того же дня митрополичий обоз выехал из Киева и направился к Переяславлю. В этом граде отныне надлежало быть резиденции Михаила. Дорога в Киев ему была закрыта. Лишь при таком условии согласился Владимир терпеть митрополита на земле Руси. Мечты о насильственном крещении Михаилу пришлось забыть.
* * *
Два года минуло с Новгородского погрома. Многим казалось, что Добрыня, столь много сделавший для утверждения на Руси веры христовой, ещё более упрочил свою роль у великокняжеского трона. Но жизнь рассудила по иному. Всё реже и реже приглашал Добрыню князь к себе для совета. Видя отчуждение Владимира, бояре, и ранее не больно-то питавшие любовь ко всесильному княжьему родственнику, теперь начали откровенно его сторониться. Куда делись подобострастные взгляды и льстивые слова. Те, кто ранее кланялись ему при встрече, теперь смотрели гордо и надменно. "Псы поганые, — со злобой думал Добрыня. — Пока силён был, все вокруг меня прыгали. А ныне каждый ещё и куснуть норовит." Причину княжьей нелюбви Добрыня понять не мог, объясняя всё чёрной неблагодарностью. Уж сколько он для Владимира сделал! Предавал, убивал, душил. Сколько крови пролил. И всё для князя! Неужто, мало ему? Невдомёк было Добрыне, что не мало, а много было князю. Пролитая Добрыней кровь тяжким грузом легла на душу князя. Не дядю, а себя самого винил Владимир за всё зло, Добрыней сотворённое. Ибо от его, княжьего, имени, творил это зло боярин. А потому так тяжко было Владимиру видеть Добрыню, как живой укор княжеской совести. Но сам боярин укоров совести не знал, а потому и понять княжеских мучений не мог.
Понятное дело, с упадком своего влияния Добрыня смиряться не собирался. А потому старался использовать каждую возможность оказаться поближе к князю. Но на сей раз боярин оказался перед нелёгким выбором. Казалось бы, всё складывается в его пользу. Великий князь собирался на медвежью охоту. И не было в Киеве лучшего знатока этого дела, нежели Добрыня. Не раз боярин один ходил на красного зверя. Не одна медвежья шкура украсила стены его хором. Где как не сейчас показать Добрыне свою удаль перед Владимиром? Беда была в том, что как ни храбрился боярин тогда в Новгороде, но проклятия Богомила не забыл. А потому с тех пор всячески старался избегать леса — владений Велеса. И уж менее всего мечтал Добрыня столкнуться с медведем — зверем Велесовым. Тем более, что и без того редкую ночь боярин не просыпался в холодном поту, увидев во сне грозного Велесова посланца. Медвежьи шкуры, память былых охотничьих побед, Добрыня давно приказал поснимать, да упрятать подальше. А уж как осрамился он на ярмарке, когда едва не столкнулся с выплясывающим медведем! До самых ворот мчался как заяц от волка. А дома ещё и порты пришлось менять. В общем, было о чём задуматься.
После длительных размышлений Добрыня пришёл к выводу, что, раз его страшит месть старого бога, то за помощью надлежит обратиться к новому. С этими мыслями боярин и направился к настоятелю собора святого Ильи отцу Онуфрию. Тот встретил Добрыню приветливо, внимательно выслушал и после недолгого раздумья, произнёс:
— Сын мой, уповай на Господа нашего. Ежели ты истинно в него веруешь — не страшны тебе козни Дьявольские. Посему, мыслю я, сын мой, надлежит тебе пожертвовать на храм божий, помолиться и, положившись на силу крестную, с лёгким сердцем вершить то, что тебе надобно.
Успокоенный Добрыня тут же пожертвовал на церковь двадцать гривен и решил более Велесова посланца не страшиться.
* * *
День охоты выдался ясным. Добрыня занял место рядом с князем. Особенно поднимал ему настроение тот факт, что последнюю ночь он проспал спокойно, без кошмаров. Боярин полной грудью вдыхал свежий лесной воздух. Приближавшийся лай собак извещал, что загонщики скоро должны появиться. Добрыня спокойно ждал, изредка поглядывая на князя. Наконец, из-за деревьев появился медведь. Громадный зверь бежал, преследуемый сворой псов. Добрыня вышел вперёд. Сейчас он предстанет перед князем во всём блеске охотничьей удали. Медведь, увидев нового врага, встал на задние лапы и, не обращая больше внимания на собак, медленно двинулся на боярина. Добрыня упёр древко рогатины в землю, остриё уверенно нацелил точно под левый сосок и застыл в ожидании.
Вдруг облик зверя заколебался, и вместо его головы Добрыня увидел лицо Богомила. Волхв криво усмехнулся и произнёс только одно слово: "Жди!"
Вновь, как и тогда в Новгороде, боярина обдало могильным холодом. Пальцы сами собой разжались, выпуская рогатину, а в голове огненными буквами вспыхнуло: "Посланник Велеса!" Левой рукой Добрыня шарил по груди, пытаясь нащупать крест. Но тщетно. То ли крест запутался в складках кафтана, то ли боярин вообще потерял его, но сейчас он никак не мог найти святой оберег.
Медведь заревел, и от этого звука Добрыня подпрыгнул на месте и что было духу ломанулся через кусты, оглашая лес дикими, нечленораздельными воплями. Ветки хлестали боярина по лицу, сучья цеплялись за одежду, но он всё бежал и бежал. Одна мысль гнала Добрыню — подальше от страшного Велесова посланника. Несколько раз он падал, поднимался, снова падал, снова поднимался и продолжал бежать. Наконец, измотанный долгим бегом, он в очередной раз зацепился ногой за какой-то корень и, падая, со всего маху налетел головой на ствол дуба.
Очнулся Добрыня, когда солнце давно уже село. Вокруг была непролазная чаща. Куда идти, боярин не знал. Он пытался звать на помощь, но безуспешно. Ответом был лишь шум ветра. Так он и плутал. Лишь к вечеру третьего дня Добрыня сумел выйти к околице какой-то деревушки. Поблагодарив Бога за спасение, он направился к ближайшей избе. За изгородью женщина, стоя к боярину спиной, снимала бельё. Добрыня хотел её окликнуть, но из его горла вырвался только хрип, больше похожий на рычание зверя. Женщина обернулась, и холодный пот прошиб боярина — вместо лица у неё была медвежья морда. Медведица открыла пасть и заревела. Откуда-то появился ещё один медведь, потом набежали другие. Все они выглядели как люди, и одеты были как люди. Лишь головы у них были медвежьи. Чудовища со всех сторон окружали боярина. В отчаянии Добрыня бросился на ближайшего, надеясь прорваться в лес, но медведи навалились на него скопом. Боярин отбивался яростно, только чудовищ оказалось слишком много. "Ну, вот и смерть", — почему-то равнодушно подумал Добрыня. Однако медведи не убили его, а только связали. Теперь они стояли вокруг него и смотрели на невысокого седого медведя, который пристально изучал боярина.
Староста Чарик задумчиво смотрел на пленника. По облику, вроде как, человек. А вот по повадкам... Ходит на четвереньках. Рычит по-звериному — вон как молодку перепугал. Пока вязали, многих искусал и исцарапал. И что с ним тепереча делать? "Ладно, — подумал староста, — Свезём-ка это чудо-юдо в Киев. Пущай бояре разбираются."
Добрыня смирился с участью. Он не сопротивлялся, когда медведи погрузили его на телегу и куда-то повезли. Вскоре они оказались у городских ворот, показавшихся боярину смутно знакомыми. Трое медвежьеголовых ратников о чём-то долго говорили с теми, кто сопровождал Добрыню. Потом один из ратников ушёл и через какое-то время вернулся, приведя с собой медведя в богатых одеждах. Те, что привезли Добрыню, долго кланялись пришедшему, что-то ему объясняя. Наконец телегу пропустили в город. На улицах было полно медведей. Они останавливались, с любопытством глядя на Добрыню. Так боярина довезли до роскошных хором. У крыльца стояла группа медведей в дорогих одеждах. Среди них выделялся один, в красном княжеском плаще. Тот медведь, что встретил Добрыню у ворот, подошёл к обладателю красного плаща и что-то ему прорычал.
Владимир с жалостью смотрел на Добрыню. Связанный боярин сидел на телеге, бессмысленно пялясь по сторонам и иногда издавая звуки, больше походившие на звериный рык.
— Смерды говорят, что нашли боярина на околице, — объяснял князю Путята. — Вроде, как ни говорить, ни ходить по-человечески он ныне не может. Что делать прикажешь, княже?
— Пусть отроки отнесут Добрыню в горницу, — ответил князь. — Стеречь его, дабы зла какого не было. Да вели лекарей призвать.
Путята кивнул и отправился исполнять приказание. Лучшие лекари были, не мешкая, доставлены в княжеские хоромы. Пришедшие осматривали боярина, но лишь бессильно разводили руками. Никакие богатые посулы не помогали — лечить Добрыню не брался никто. Путята с сожалением вспоминал волхвов. Вот среди кого были истинные врачеватели. Но волхвов в Киеве больше не было. Выходило так, что своими руками Добрыня истребил тех, чья помощь ему была сейчас так нужна.
А у Владимира тем временем сидел Феофилакт. Митрополит пытался убедить князя, что не лекарь ныне нужен Добрыне, а отец духовный.
— Не людской волею лишился боярин разума, — говорил Феофилакт, — не людским силам его и исцелить дано. Вижу я тут дело рук врага человеческого. Волею Дьявола в Добрыню бес вселился. А посему надлежит того беса изгнать силою слова Божьего. Дозволь, сын мой, мне самому над боярином обряд провести. Верю, что с божьей помощью, сумею яз, недостойный, исцелить Добрыню.
Наконец князь согласился. Обряд изгнания беса решено было провести завтра поутру в соборе святого Ильи.
Ночь Добрыня провёл спокойно. Хоть в горнице с ним постоянно находилось трое медведей, но вели они себя в отношении боярина крайне почтительно. Утром появились ещё медведи, подняли Добрыню на руки и куда-то понесли. Боярин осматривался по сторонам, всё силясь что-то вспомнить. Наконец, его внесли в просторный зал и усадили на землю. Добрыня поднял голову и увидел перед собой роскошные ризы митрополита. Взгляд боярина скользнул вверх, и он затрепетал от радости — перед Добрыней стоял ЧЕЛОВЕК! Но радость, едва родившись, тут же угасла, потому что боярин узнал стоявшего — на него смотрел Богомил. Губы волхва кривила злорадная усмешка. Богомил поднял руки, и вдруг они начали удлиняться, потянувшись к Добрыне. Пальцы волхва искривились, увенчавшись острыми когтями. Боярин понял, что Богомил явился за его душой. Волна холодного, липкого ужаса захлестнула Добрыню. Он рванулся, но медвежьеголовые ратники держали его слишком крепко. Руки Богомила были всё ближе и ближе. Страх, подобно трясине, засасывал боярина, сжимая ледяными кольцами грудь. "Не-е-е-е-е-е-ет", — только и успел простонать Добрыня, прежде чем волны ужаса окончательно сомкнулись над ним, похоронив боярина в своей пучине.
Путята смотрел на обряд. Митрополит, читая молитву, брызгал на Добрыню святой водой. Боярин стоял на коленях, наклонив голову. Вдруг он резко рванулся и обвис в руках державших его ратников. Путята бросился к Добрыне, приподнял его голову и посмотрел в лицо боярина. На какой-то миг в глазах Добрыня появилось осмысленное выражение — он узнал Путяту. "Теперь ты", — тихо произнёс боярин, и с этими словами душа Добрыни покинула его измученное тело.
* * *
Похороны Добрыни были пышными. Отпевал боярина в соборе святого Ильи митрополит Феофилакт. У гроба, среди прочих, стоял тысяцкий Путята. Тяжко было у него на душе. Вот и ушёл из жизни тот, кто делил с тысяцким новгородский грех. Теперь Путяте одному предстояло нести на себе этот крест. Нет, Путята, конечно же, понимал, что Добрыня никоим образом не чувствует своей вины за новгородский погром, но сам факт того, что живёт куда больший грешник, согревал тысяцкому душу. И вот Добрыни не стало. Причудились ли Путяте последние слова боярина, или тот действительно их сказал, но в их истинность тысяцкий верил. Теперь его черёд. Как ни странно, эта мысль не вызывала у Путяты страха. Скорее даже, она несла успокоение мятущейся душе. Тысяцкий устал, страшно устал. Принимая пять лет назад крещение, Путята слишком буквально понял слова "крестись, и будешь спасён". Тысяцкий посчитал, что крещение само по себе откроет перед ним врата рая. А потому продолжил жить как жил. Звенел чарой на княжьих пирах. Не пропускал дворовых девок. Да и как иначе, ежели сам отец Онуфрий пример подавал, будучи завсегда в бражничестве первым? Так бы и жил Путята, если бы не Сигурд. Что-то произошло в душе тысяцкого после страшной смерти варяга. Что-то надломилось. Он, как и прежде, продолжал пить и гулять, исправно ходил в церковь, ставя свечки, но прежнего успокоения более не получал. Что-то было не так. Но вот что?
Больная совесть Путяты приняла облик Сигурда. Варяг начал являться тысяцкому по ночам. Он ничего не говорил, просто стоял и смотрел. Смотрел тяжёлым, мрачным взглядом. Не так, как тогда в гриднице. Не было в глазах Сигурда той праведной ярости. Скорее осуждение, смешанное с жалостью.
Сначала варяг был один. Потом за его спиной начали появляться и другие. Их становилось всё больше и больше. Впереди те, кого Путята знал. Вот мрачно хмурит брови волхв Перунов Дубомир. Рядом стоит с суровым лицом новгородский тысяцкий Угоняй. Богомил пронзает Путяту пылающим яростью взором. А за ними многие тысячи безвестных со страшными кровавыми ранами. Мужчины, женщины, старики, дети...
Не раз возникала у Путяты мысль оборвать свою никчемную жизнь. Останавливал его вовсе не страх смерти, а нежелание добавлять к своим, и без того многочисленным грехам, ещё один.
Почему он не обратился к Богу? Обращался, и не раз. Сколько молитв он отстоял, сколько добровольных епитимий перенёс, сколько гривен на церковь пожертвовал! Сам митрополит Михаил исповедовал Путяту и отпустил ему все грехи. Но всё тщетно. В первую же ночь после исповеди тысяцкому явился Сигурд, и взгляд его был ещё суровее, нежели прежде. Видимо чего-то иного ждал от Путяты Господь, а может, он и вовсе отвернулся от своего верного слуги.
* * *
Владимир сидел в раздумье. Всякое повидал он. Со многими просьбами к нему шли. Но чтоб с такой... Киевский тысяцкий Путята просил у князя освободить его от службы. И добро бы хоть причина была веская. Ну позвал бы Путяту к себе какой властитель соседний. Владимир бы, понятное дело, такое не одобрил, но хоть понял бы. А то ведь собрался тысяцкий принять сан иноческий. Дело оно, конечно, весьма богоугодное. Вон и Асмуд некогда в монастырь ушёл, приняв постриг под именем Илии. Ну так ведь стар тогда был уже воевода. Самое время было ему о душе подумать. Иное дело Путята. Не юнец, понятно, но и не старец ещё. Всё это и высказал князь тысяцкому. И был буквально ошарашен ответом:
— Мыслю я, княже, надлежит каждому истинному христианину смерть свою встречать в сане иноческом, — произнёс Путята. — Чую, близок час мой смертный, а посему и хочу принять постриг, не мешкая.
— А с чего ты, боярин, помирать собрался? — опешил Владимир. — Вроде годами не стар. Может хвороба какая? Так ведь у нас лекарей немало.
— Не годах дело, княже, и не в хворобе, — ответил Путята. — Грех на мне тяжкий. Грех погрома новгородского. Вдвоём мы сей грех с Добрыней несли. Ныне боярин предстал перед Господом, и чую я — мой черёд настал. Не неволь меня, княже. Дозволь принять постриг. Всё одно недолго мне бы тебе служить осталось.
Воспоминание о Новгороде не числилось среди самых приятных для Владимира. А потому более он расспрашивать Путяту не стал, решив удовлетворить просьбу боярина.
Постриг Путята принял в Киевском монастыре святого Ильи, и наречён был в монашестве Ионой. Новоиспечённый инок целые дни проводил в молитвах, умерщвлял плоть постами и тяжкими веригами, и ждал смерти. Так прошёл месяц. Затем второй. А смерть всё не шла. Вместо неё Путяте, как и прежде, являлся Сигурд. Причём теперь он приходил каждую ночь. Наконец измученный боярин не выдержал. По ночам страшные крики стали будить иноков. Путята то обрушивался с проклятиями, то умолял о чём-то, то призывал к себе смерть. Обеспокоенные монахи осаждали игумена, отца Зосиму, призывая его провести обряд изгнания бесов из инока Ионы. Но игумен решил не спешить, а прежде лично выслушать Иону, и потому повелел привести его в свою келью для беседы.
— Что тревожит тебя, сын мой, — встретил Зосима Путяту. — Облегчи душу свою, поведай мне о томящем тебя.
Путята посмотрел в глаза игумену. Было в его взгляде что-то такое родное, словно бы боярин вновь вернулся в те давние годы, когда старая кормилица баюкала его в колыбели. От неё веяло таким же теплом и покоем. Путяте вдруг захотелось, не таясь, рассказать старцу обо всех своих тайных душевных муках и страхах. Зосима выслушал боярина и произнёс:
— Значит, сын мой, решил ты грех свой искупить молитвою и муками телесными?
— А разве не тому нас Спаситель учит? — ответил Путята. — Разве не крестными муками искупил он грехи человеческие? И нам, грешным, тако поступать надлежит.
Лёгкая усмешка скользнула по губам старца.
— Так, сын мой, — произнёс игумен. — Смертью своей указал нам Христос, как надлежит христианину кончину принимать. Но думал ли ты, почему мы зовём Сына Человеческого не Искупителем, а Спасителем? — и, видя, что Путята не отвечает, продолжил. — Ежели бы только смерть Христова была для нас важна, то токмо о ней апостолы бы и поведали. Но ведь они и о жизни Спасителя писали. А что содеял Он при жизни?
— Исцелял страждущих, кормил голодных, — задумчиво произнёс Путята, а затем, сам поразившись своей догадке, воскликнул: — Он спасал, отче!
— Верно, сын мой, — с улыбкой сказал Зосима. — Спаситель пример для нас не токмо смертию, но и самоею жизнью своей. Запомни же слова, тобой самим сказанные. А теперь ступай.
Путята покинул келью игумена, впервые твёрдо понимая, что именно ему надлежит ему теперь делать. Часть покоев была отведена для монастырских лекарей. Там они принимали всех страждущих. Всех, кому достаток не позволял заплатить за лечение. Туда и направил свои стопы Путята. Там и провёл он остаток дня, помогая облегчать страдания хворых. Лишь с закатом солнца вернулся он в свою келью. Легко было у него на душе. Боярина уже не страшила мысль о Сигурде. Он даже ждал его. И варяг пришёл. На сей раз он был один. Бестрепетно посмотрел Путята в глаза Сигурду и увидел, что тот улыбается. Глаза варяга святились той же отеческой любовью, что и у отца Зосимы. И боярин понял, что сегодня Сигурд явился ему в последний раз, и что он, Путята, нашёл, наконец, путь искупления.
* * *
"И помыслил Володимир создати каменную церковь святыя Богородица. И, пославъ, приведе мастеры от грекъ. И нача её строить. И поручи её Анастасу Корсунянину. И попы корсунския пристави служити в ней, дав ей всё, еже взялъ в Корсуни: иконы, и сосуды церковныя, и кресты."
Немалое дело затеял Владимир. Мечтал он, чтоб храм новый мог с соборами Цареградскими соперничать. Для того князь готов был казны не жалеть. Два митрополита были при заложении церкви: Феофилакт и специально прибывший из Переяславля Михаил. Сам Владимир с Анной заложили первый камень в основание храма. Дабы день сей народу запомнился, приказал князь из погребов своих выкатить бочки с мёдом, да накрыть столы дубовые, чтобы никто и ни в чём недостатка не знал. До самого заката гулял люд киевский.
А ночью Владимиру явилась Богородица. Высокая женщина в длинном одеянии смотрела на князя с укором и одновременно с жалостью.
— Ну что, князь, — обратилась к нему Богородица, — храм заложив, откупиться думаешь? Не выйдет. Кровь золотом не смоешь. Тут иное надобно.
— Что иное? — спросил Владимир. — Ты научи. А я уж ничего не пожалею.
— Думай, князь, — усмехнулась Богородица. — Думай. Голова человеку дана не токмо, чтоб шелом носить.
Что-то в манере Богородицы показалось Владимиру знакомым. Он пригляделся и ахнул — на него смотрело лицо Малуши.
— Мать, не уж то это ты? — в изумлении произнёс князь.
— Я, — ответила Малуша. — Удивлён?
Вдруг облик матери заколебался и вместо неё возникло лицо Рогнеды.
— И я тоже, — произнесла Рогнеда. — Да, князь, так и не понял ты, что я в каждой матери, и во мне каждая мать. Ты думал, что, жён своих изгоняя, творишь мне угодное? Нет, князь. Ты меня изгонял. И когда кумира Макоши в Киеве сокрушал — тоже меня гнал. Вот так-то, князь. Одной рукой зовёшь, а другой гонишь. Сам и посуди, стоит ли идти к тебе?
— Но как же мне быть? — вопрошал Владимир. — Каким путём идти?
Но фигура Богородицы начала уменьшаться и скоро совсем исчезла. Лишь откуда-то издали долетели до Владимира слова:
— Думай, князь.
|